так властно, что я не мог от него отмахнуться. Лёжа и глядя в потолок, я стал разбирать его. И чем больше размышлял, тем более находил, что эта грёза не лишена смысла. Разве она не царица в этом имении? Разве её красота, её стать, её самообладание не делают её существом высшего порядка? Разве не должно благоговеть перед таким совершенством? А как ещё выразить это благоговение, как не полным, абсолютным преклонением? Как не поклоном до земли? Как не готовностью быть у её ног? Конечно, только так! Во сне моя душа, освобождённая от условностей, поняла истину, которую дневной разум боялся признать.
И тут же меня охватила жгучая, почти физическая досада. Какой же я был слепой, неуклюжий дурак! Я преклонил лишь одно колено! Жест галантного кавалера из плохого романа. Нет! Перед ней следовало встать на оба. Не просто коснуться губами кончиков пальцев, а склониться ниже, смиренно, благоговейно, коснуться лбом её туфельки, как во сне. Выказать не учтивость, а поклонение. Пусть бы даже Зина и Маша засмеялись, сочли бы сумасшедшим. Их мнение, их девичья весёлость померкли перед ослепительным величием их матери. Только так я и должен был перед ней стоять. Только в положении раба, признающего её неоспоримое превосходство, я находил своё истинное место. И я корил себя за эту упущенную возможность, за малодушие, заставившее меня играть в светские приличия там, где требовалась глубокая, почти религиозная самоотдача.
«Наивный! — мысленно воскликнул бы я тогда, если бы мог заглянуть в будущее. — Ты и не подозреваешь, что твоя юношеская экзальтация и преклонение перед женской красотой уже замечены, уже взвешены. Ты не знаешь, какую роль уготовили тебе в своих играх эти прелестные, безжалостные девицы, чьи планы относительно тебя, простого гимназиста, только-только начали вызревать в их прекрасных, хищных головках».
Глава 2. Таланты и поклонники
Утро в имении начиналось с густого, молочного тумана, стлавшегося над лугами и оврагами, словно дыхание спящей земли. Сама местность была типичной для средней полосы России — неброской, но пленительной в своей умиротворённой широте. Холмистые поля, перелески темнеющего вдали бора, извилистая, неширокая речка, на которой стояла старая мельница. Центром этого мира был усадебный дом, а его душой — старый липовый парк с запутанными аллеями и заросшим прудом, куда я и отправился на рассвете, следуя предписанию эскулапов о «водных процедурах» и собственному юношескому желанию движения.
Пруд был живописен и немного таинствен. Вода, тёмная у камышей и отливающая изумрудом на открытых местах, пахла тиной и кувшинками. Купался я с наслаждением, чувствуя, как смывается дорожная пыль и городская вялость. Забравшись в густые заросли рогоза и камыша у противоположного берега, я замер, наблюдая за выводком утят. И тут — словно эхо из моего вчерашнего сна — послышался серебристый, сдавленный смех. Сердце заколотилось. Оказалось, в двадцати шагах от меня была маленькая, скрытая от главного пляжа заводь, которую хозяйки использовали как свою купальню.
И вот они появились — две наяды, выбежавшие на песчаную отмель, ослепительные в своей наготой. Солнце, только что пробившееся сквозь туман, золотило их тела. Зинаида была подобна античной статуе — длинноногая, с высоко поднятой головой, узкими бёдрами и маленькой, упругой грудью. Её движения были точны и грациозны, даже в этой простой беготне к воде. Машенька же была воплощением мягкой, славянской прелести: более округлые формы, соблазнительный изгиб талии, переходящий в полные, совершенные бёдра, и грудь, уже обещавшую пышность. Её бег был легче, веселее, ямочки на щеках, казалось, не сходили с лица. Они плескались, смеялись, и я, затаив дыхание, испытывал мучительный восторг и стыд подглядывающего. Кто из
На лекции