них прекрасней? Вопрос был неразрешим. Строгое совершенство одной и сладостная нега другой сводили с ума.
Когда они, наконец, вышли, обсохли на солнце и, не спеша, стали одеваться в лёгкие утренние капоты, я боялся пошевельнуться. Ушли они, унося с собой запах мокрых волос и свежести. Я выбрался из укрытия дрожащий. И на песке, у самой воды, увидел отпечаток — чёткий, изящный след босой ноги. Безотчётный порыв, более сильный, чем разум, пригнул меня к земле. Я опустился на колени и, зажмурившись, прикоснулся губами к углублению, оставленному пяткой. Песок был прохладным. Чей след? Зинин, с её аристократической стопой? Или Машин, более короткой и пухлой? Не важно. Обе казались мне божествами, достойными такого немого поклонения.
За завтраком в солнечной стеклянной веранде, где на столах стояли глиняные крынки с парным молоком и вазочки с земляничным вареньем, царила невинная атмосфера. Кузины улыбались, Амалия Николаевна расспрашивала о моём сне. А потом разговор, будто невзначай, свернул к искусству. Зинаида, отломив кусочек свежего калача, объявила:
— Мы с Машей задумали небольшой домашний спектакль. Хотим поставить отрывок. Не из Островского или Грибоедова, это скучно. А из чего-то... пикантного. От одного автора из Австро-Венгрии.
— О, неужто опять твой любимый фон Захер-Мазох? — лениво уронила Амалия Николаевна, поправляя кружевную накидку на плечах.
— Да, мама, он! — глаза Зинаиды загорелись холодным, заинтересованным огоньком. — Леопольд фон Захер-Мазох. Его называют «галицийским Тургеневым», но это не совсем точно. Тургенев пишет о сложных чувствах, а Захер-Мазох... он пишет о истинной природе чувств. О том, что в основе страсти лежит не обладание, а добровольное подчинение. Что высшее наслаждение для возвышенной натуры — не повелевать, а склониться перед тем, кого считаешь совершеннее себя. Чаще — перед женщиной. Его идеи — это свежий ветер, это смело!
Я слушал, поражённый. Имя писателя мне было незнакомо, но слова Зинаиды падали на благодатную почву, взрыхлённую вчерашним сном и утренним поцелуем следа.
— Алексей, вы нам необходимы, — продолжила Зина, обращаясь ко мне. — Нам нужен мужчина на главную роль. Мы собираемся блеснуть перед молодёжью из соседних имений — Муромскими, Берестовыми, Лутовиновыми.
— Я... я никогда не играл, — пробормотал я.
— Пустяки! Главное — понять суть. Вы будете графом Солтыком, чья душа разрывается между двумя женщинами: чистой, как горный ручей, Анной (тут она кивнула на Машеньку, та скромно потупилась) и роковой, властной Эммой. Вам предстоит объяснение с Эммой.
— А кто будет Эммой? — спросил я, уже догадываясь.
— Ну, конечно, я, — с лёгким высокомерием ответила Зинаида. — После завтрака начнём репетировать в садовой беседке. Вы согласны?
Возражать перед её взглядом было невозможно. Я кивнул.
Беседка, увитая диким виноградом, стала моей первой сценой. Машенька, якобы занятая, отсутствовала. Воздух был густ от запаха нагретой хвои и цветущей липы.
— Итак, ситуация, — начала Зинаида, деловито расхаживая по деревянному настилу. — Эмма отвергает графа. Она говорит, что служит высшим, мистическим силам и не может принадлежать простому смертному, пусть и знатному. Ваша задача — убедить её, что ваше поклонение, ваше рабство станет мостом между её миром и вашим. Вы падаете на колени. Вот здесь.
Я опустился. Паркет беседки был тёплым.
— Прекрасно. А теперь кульминация. Граф, охваченный страстью и отчаянием, целует ей ногу. Это жест одновременно мольбы, обожания и полной самоотдачи. — Она сделала паузу, изучая моё лицо. — Алексей, скажите честно, вы когда-нибудь целовали девушке ногу?
— Нет... — выдавил я, чувствуя, как горит всё лицо.
— Жаль. Но научиться можно всему. Искусству поцелуя, как и любому другому, нужно учиться. Чтобы не было фальши, чтобы зритель поверил. Публика должна
ЛЫСЫЙ ПОПУТЧИК