и произнесла тихо, но так, что каждое слово упало как камень:
— Я не пойду.
Люба замерла. Потом рассмеялась — коротко, нервно.
— Ты серьёзно? Ты забыла, что у меня есть? Забыла, как красиво ты выглядишь на видео? Один клик — и твой муж увидит, как ты...
— Позови остальных, — прервала её Вика всё тем же ровным, холодным голосом. — Катю и Оксану. Прямо сейчас. И закрой дверь.
Люба хотела огрызнуться, но что-то в лице Вики — что-то новое, твёрдое, почти царственное — заставило её замолчать. Она вышла и через минуту вернулась с подругами. Катя и Оксана вошли настороженные, с хищными улыбками, которые тут же начали таять под тяжёлым взглядом Вики.
Они закрыли дверь. В маленьком кабинете стало тесно от напряжения.
Вика встала. Выпрямилась во весь свой рост — высокая, статная, с той самой зрелой, опасной красотой, которая когда-то заставляла всех завидовать. Голос её звучал низко, спокойно, почти бархатно, но в нём звенел металл:
— За эти дни в моём кабинете и в переговорной 3-14 работали камеры. Всё записано. Каждое слово. Каждый ваш приказ. Каждое прикосновение. Каждый раз, когда вы шантажировали меня.
Подруги замерли. Люба открыла рот, но не смогла выговорить ни слова.
— Статья 131 — изнасилование. Статья 133 — принуждение к действиям сексуального характера. Статья 163 — вымогательство. Минимум два года реального срока для каждой из вас. А я могу нанять лучших адвокатов города. Вы это знаете. Я тоже.
Оксана побледнела. Катя сделала шаг назад, наткнувшись на стул.
— А те двенадцать мужчин, которые трахали меня в этой переговорной... — продолжила Вика, и в её голосе впервые мелькнула лёгкая, почти нежная улыбка. — Им будет ещё веселее. Те же статьи плюс групповое изнасилование. С отягчающими. Пятнадцать-двадцать лет. Легко.
Тишина в кабинете стала абсолютной. Только дыхание подруг было слышно — прерывистое, испуганное.
Вика сделала шаг вперёд. Теперь она стояла перед ними — королева, которая только что вернула себе трон.
— Вы думали, что сломали меня? Что я буду вашей игрушкой до конца жизни? Ошиблись. Я всё это время собирала доказательства. И теперь... теперь правила устанавливаю я.
Она посмотрела на Любу — прямо в глаза, долго, тяжело.
— Через час в переговорной 3-14 соберутся все двенадцать. Ты лично их позовёшь. И скажешь, что это я приглашаю. Поняла?
Люба кивнула. Впервые за всё это время она выглядела маленькой и жалкой.
Через час переговорная была заполнена. Двенадцать мужчин — от молодых менеджеров до заместителя генерального — стояли вдоль стен, сидели за столом, переминались с ноги на ногу. Воздух был тяжёлым от напряжения, от запаха дорогого парфюма, пота и страха. Вика вошла последней. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.
Она не стала повышать голос. Просто обвела их всех долгим, спокойным взглядом. И заговорила — чётко, медленно, каждое слово падало как приговор:
— За эти дни здесь, в этой комнате, всё записывалось. Камеры стояли с первого дня. Каждое ваше слово. Каждое движение. Каждое «на колени». Каждое проникновение. Всё.
Мужчины замерли. Кто-то побледнел. Кто-то схватился за спинку стула.
— Статьи те же, что и для моих «подруг». Плюс изнасилование. Групповое. С отягчающими обстоятельствами. Срок — нереальные. И это только начало.
Заместитель генерального сделал шаг вперёд. Голос его дрожал:
— Вика... послушай... мы же... это было... ты сама...
Она подняла руку. Тишина стала абсолютной.
— Теперь слушайте меня очень внимательно. Отныне если кто-то из вас хотя бы посмотрит на меня не так... если кому-то из вас придёт в голову плохая мысль обо мне... если я просто почувствую себя неприятно... я обнародую всё. Записи. Переписку. Всё. И вы сядете. Все. Надолго.
Переодевашки