заныла челюсть. Она смотрела только на экран. Вниз старалась не смотреть. Увидеть собственное тело, раскрытое по чужой команде, она не хотела.
— Продолжайте ласкать себя, — сказала Надя с почти ласковой улыбкой. — Мягко. Не спеша. Изучайте.
Правая рука легла между бёдер. Пальцы коснулись кожи. Анну сразу передёрнуло. Как будто трогал кто-то другой. Она повела рукой вверх и вниз. Без чувства, без ритма, просто потому что надо. От каждого движения подступала тяжёлая тошнота. Она сидела голая перед телевизором и делала то, что ей велели. И это было страшнее любого наказания.
На экране лицо Нади стало крупнее и заняло почти всю голограмму. Глаза блестели, но неживым блеском. Как у куклы.
— Попробуйте сосредоточиться на клиторе, — сказала Надя так просто, будто читала инструкцию. — Круговые движения. Не спешите. Представьте, что ваши пальцы — это чьи-то губы.
Анна зажмурилась. Пальцы двигались, но тело молчало. Сухое, чужое, мёртвое. Минуты тянулись одна за другой. Голос с экрана не смолкал. Про дыхание, про расслабление, про внутренний огонь.
Браслет коротко завибрировал. В воздухе вспыхнули голубые буквы. «Оргазм не зафиксирован. Продолжайте стимуляцию. Сеанс продлён».
Желудок свело. Сколько прошло? Сорок минут. Больше.
— А сейчас, — Надя наклонилась ещё ближе, голос почти шёпот, — введите палец внутрь. Медленно. Почувствуйте себя изнутри. А второй рукой продолжайте ласкать грудь — соски очень чувствительны, они помогут вам расслабиться.
Левая рука поднялась к груди. Пальцы легли на сосок — холодные, неуклюжие. Правой рукой она попробовала ввести палец — мышцы сжались, не пуская. Сухо. Больно. Из горла вырвался тихий, задавленный звук. Не стон. Всхлип.
— Для тех, у кого возбуждение не наступило, — голос Нади стал ещё мягче, почти целительно, — не переживайте. Это совершенно нормально. Сейчас мы попробуем кое-что другое. Остановитесь.
Анна выдернула пальцы так резко, что вздрогнула. Она сидела и несколько секунд слышала только собственный пульс.
— Включите весь свет в комнате, — велела Надя. — Верхний, боковой — всё.
Пальцы нащупали браслет.
— Свет. Максимум, — хрипло сказала она.
Потолочные панели вспыхнули. Свет залил всю комнату.
— А теперь откройте все шторы. Полностью. И лягте лицом к окну.
— Пусть мир видит, что вы доступны, — Надя оскалилась, показав все зубы. — Это невероятно возбуждает. Открытость — это свобода. Вы отдаёте себя миру, и мир отвечает желанием. Шире ноги. Продолжайте ласкать себя. Пусть все увидят, что вы готовы исполнить дар деторождения, который дала вам природа.
Ноги почти не держали её. Анна поднялась, и колени тут же дрогнули. Она вцепилась в спинку кровати. Потом дошла до окна.
Пальцы легли на край шторы. Плотная ткань была последней преградой между ней и тысячами чужих окон напротив. Она потянула. Штора пошла в сторону с тихим шелестом. Потом вторая.
Стекло было холодным, как чёрное зеркало. В нём она увидела себя. Голая. С зелёным огоньком на шее. Одна в ярко освещённом аквариуме.
Она легла лицом к окну. Свет бил сверху — ни единой тени. Любой, кто глянул бы снизу, из двора, из соседнего дома, — увидел бы всё.
Она заставила себя раздвинуть колени. Рука легла между ног — послушная, мёртвая, ведомая чужим приказом. Пальцы по знакомой уже колее — вверх, вниз, круги, — но тело было как камень. Голос с экрана шептал, но слова давно перестали быть словами. Минуты ползли. Пять. Десять. Пятнадцать. Ничего. Совершенно ничего.
Пальцы замедлились сами.
Сначала Анна не поняла, что изменилось. Только вдруг заметила: дыхание стало чаще. Она смотрела в открытое окно перед ней и от одной мысли, что её могут увидеть — случайно, мельком, может быть, уже видят, — внутри что-то болезненно сжалось и тут
После урока физкультуры