Всё было не хорошо. Всё было как та бутылка — целая снаружи, а внутри уже давно что-то не так.
Просто ещё никто не открыл.
Глава 2. Объявление
Объявление я увидела случайно. Или не случайно — кто его знает, как устроена эта механика: что попадает в глаза в три часа ночи, когда сидишь на полу кухни, прислонившись спиной к холодильнику, и в голове такая тишина, что страшно.
Дети спали. Я это знала точно — только что проверила: прошла по коридору, постояла у каждой двери, слушала дыхание. Лёша посапывал. Машенька что-то бормотала во сне — неразборчиво, как маленький радиоприёмник в помехах. Я вернулась на кухню и достала из холодильника начатую бутылку — уже вторую за вечер, я не считала, я вообще перестала считать, это было частью договора с собой.
Телефон лежал рядом. Я листала что-то — не читала, просто двигала пальцем вверх, вверх, вверх, чтобы не оставаться в тишине своей головы. И тут остановилась.
űКрупной международной фармакологической компании требуются молодые здоровые женщины, имеющие детей. Контракт семь лет. Полное проживание. Высокий доход. Участие в медицинских исследованиях репродуктивной системы.Ƈ
Я перечитала. Раз. Другой. Третий.
Что-то сжалось в груди — не страх, нет. Что-то другое. Похожее на то, как бывает в самолёте при наборе высоты: земля уходит, и на секунду ты понимаешь, что уже не можешь вернуться, и это почему-то приносит облегчение.
Я сказала себе: это ради детей. Вслух не сказала — вслух было бы как-то уж совсем. Но внутри. Отчётливо. Я смогу обеспечить их по-настоящему, без этих унизительных подсчётов в конце месяца, без кредитов, без того ощущения, что я падаю и не за что ухватиться. Семь лет — и всё изменится. Я вернусь другой. Деньги будут. Дети вырастут, и у них будет мать, которая что-то сделала. Которая не сломалась.
Это была правда. И не вся правда.
Потому что если совсем честно — а в три ночи с вином на кухонном полу почему-то честнее, чем обычно, — я хотела уйти. Не умереть. Уйти. Проснуться в другом месте, где никто не знает, как меня зовут, где нет этих стен, в которых всё ещё чуть пахнет его одеколоном, хотя прошло уже больше года и я давно поменяла матрас. Где не нужно каждое утро собирать себя по кусочкам и делать лицо — такое лицо, чтобы дети не догадались.
Я позвонила по номеру на следующее утро. Голос в трубке был ровный, почти скучный — как у человека, которому задают один и тот же вопрос в сотый раз. Мне назначили день.
В приёмной пахло чем-то стерильным и чуть сладковатым — запах, который я потом буду ненавидеть. Меня прогнали через анализы, рентген, УЗИ, какие-то тесты на планшете. Я сидела и ждала результатов с таким спокойствием, которое сама в себе не узнавала. Бояться не подойти — вот что было страшно. Не то, что будет, если подойду.
Доктор Елена вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Она была из тех женщин, у которых непонятно, сколько лет — может, сорок, может, пятьдесят пять. Лицо без особого выражения. Папка с документами легла на стол между нами как что-то уже решённое.
— Вы подходите, — сказала она без предисловий. — Теперь об условиях. Вам нужно понять, на что именно вы соглашаетесь.
Она говорила ровно, без интонаций — так, наверное, объясняют инструкцию к технике. Медицинские эксперименты. Полное согласие. Неразглашение. Семилетний контракт без права досрочного расторжения. Возможные изменения тела — некоторые необратимые. Репродуктивная функция — будет сохранена биологический материал, но способность к деторождению может быть утрачена навсегда.
Согреть?