Кости болели изнутри, в сердцевине, куда не добраться никаким обезболивающим. Я лежала ночью и не могла найти позу, в которой боль отступила бы хотя бы немного.
Анализы — по семь пробирок зараз. Запах спирта стал фоновым запахом этой жизни. Еда — пресная, белёсая, без запаха и вкуса, как процедура. Тренировки два раза в день: приседания с весом, бег до горящих лёгких, растяжка до крика в связках. После второго месяца я потеряла восемь килограмм. В зеркале смотрел кто-то с острыми ключицами и тёмными кругами.
"Я делаю это ради детей, " — говорила я по утрам. Вслух. Тихо. Это помогало. Не всегда.
Следующий этап — операции. Одна за другой. Меня подключили к системам жизнеобеспечения. Вены на руках — клапаны. Боль была такой, что я почти всё время провела в медикаментозном сне. Когда я пришла в себя, тело горело — кожа натянутая, горячая, словно по ней провели раскалённым железом. Но с каждой неделей становилось легче.
А потом тело начало меняться.
Не сразу. Постепенно — так, что каждый отдельный день казался почти нормальным. Но однажды утром я стояла у зеркала и поняла: это уже не то тело, с которым я сюда приехала.
Грудь наливалась — иначе, чем раньше. Тяжелее. Теплее. С постоянным ноющим давлением изнутри, каким-то живым. Кожа стала другой: сквозняк из окна касался её как прикосновение, ткань халата — как шорох по обнажённому нерву. Я просыпалась ночью просто от того, что сместилась простынь.
Бёдра округлились. Я смотрела на это и пыталась понять, что чувствую. Не находила слов. Это было моё тело — и уже не совсем моё.
Но хуже был не внешний вид. Хуже были запахи.
Я начала чувствовать их иначе. Слоями. Богаче, чем когда-либо. Запах земли в горшке с цветком в коридоре я слышала с другого конца этажа. Кожа людей пахла — каждый по-своему, и я начала это различать. Еда, которую раньше едва могла проглотить, вдруг стала пахнуть живо — плотно, жирно, чем-то почти древним. Я ловила себя на том, что стою над тарелкой и просто дышу. Не от голода — от чего-то другого. Чего-то, у чего пока не было имени.
Вкусы изменились тоже. Пресное стало пресным иначе — почти невыносимо. Зато жирное, солёное, мясное — тянуло с непривычной настойчивостью. Я просила добавки и не узнавала себя в этом жесте. Я всегда была умеренной в еде. Аккуратной. А тут стояла с пустой тарелкой и хотела ещё.
Ночью я лежала и слушала себя — не мысли, глубже. Что-то гудело в теле тихим незнакомым гулом. Как будто внутри проснулось что-то, что спало раньше. Или чего раньше просто не было.
Врачи шептались. "Интеграция выше прогнозируемой." "Гормональный фон нестандартный." "Железистая ткань опережает протокол." Слова падали, не складываясь в смысл. Но тело понимало что-то своё — без слов.
Я пришла к Елене вечером. Постучала. Она кивнула на стул.
— Что со мной происходит? — спросила я. Без предисловий. На них уже не было сил.
— Что именно вас беспокоит?
— Я чувствую запахи, которых раньше не слышала. Я ем — и не узнаю себя в том, как ем. Я просыпаюсь ночью, и что-то внутри хочет — я даже не знаю, чего именно. Это нормально?
— Это ожидаемо.
— Это разные вещи.
Она помолчала. Посмотрела на меня — не как обычно смотрели здесь, изучающе, — а иначе. Как смотрит человек на человека.
— Вы правы. Ваше тело учится обрабатывать новые сигналы. Новые гормоны, новые инстинкты — они будут усиливаться. Вы будете хотеть есть иначе, чувствовать иначе. Это не сбой. Это именно то, что должно происходить.
Лиля и Маша часть 2