закричит. Что-то инстинктивное, материнское, самосохранительное. Но там было тихо. Только один вопрос, который я не решалась задать: а что будет с детьми, пока меня нет. И тут же ответила себе сама: Антон. Он плохой муж. Отцом он никогда не был плохим.
— Вы понимаете, что подписываете? — спросила доктор Елена и посмотрела на меня.
— Да, — сказала я.
Голос не дрогнул. Я этим гордилась. Глупо, наверное.
Она положила передо мной ручку. Документы были длинные. Я подписывала каждую страницу, и рука моя не останавливалась — только один раз запнулась на строчке про согласие на вмешательство в репродуктивные органы. Я перечитала. Поставила подпись.
Потом — камера. Маленькая, на штативе в углу. Меня попросили назвать имя, дату, произнести вслух, что я делаю это добровольно, в здравом уме и без принуждения.
Я назвала. Произнесла. Улыбнулась — зачем, не знаю, никто не просил улыбаться.
На улице был обычный серый день. Люди шли с пакетами, кто-то разговаривал по телефону, мальчик на самокате чуть не сбил меня у перехода. Я стояла и думала: вот и всё. Я только что продала семь лет своей жизни. Своё тело. Может, саму возможность когда-нибудь снова стать матерью — хотя я уже твёрдо решила, что не буду.
Надо было испугаться. Должно было накрыть.
Но я вдруг почувствовала — почти стыдно в этом признаться — что мне легче. Что груз, который я тащила последний год, стал чуть меньше. Потому что теперь решение принято, и оно уже не моё. Теперь есть контракт, и в нём написано, что будет. Есть доктор Елена, и она знает, что со мной делать. Есть расписание, и порядок, и стены, которые не будут пахнуть чужим прошлым.
Я позвонила Антону прямо с улицы. Ровным голосом сказала, что уезжаю по работе. Надолго. Детям нужен будет он.
— Надолго — это сколько? — спросил он.
— Долго, — сказала я и убрала трубку.
Вечером я пришла домой — в последний раз этот дом был моим — и легла спать без вина. Впервые за несколько месяцев. Я лежала в темноте, слушала, как за стеной сопит Лёша, и говорила себе: я делаю это ради них. Ради денег. Ради будущего.
Повторяла, пока не заснула.
Это была правда. Просто не вся.
Глава 3. Первые месяцы ада
В первый же день мне объяснили суть. На мне будут тестировать новейшие технологии трансплантации органов. Возьмут и заморозят мои яйцеклетки. Потом пересадят коровьи яичники. Чтобы избежать отторжения, внесут изменения в железы внутренней секреции с помощью иммуносупрессоров и генной терапии.
Я замерла.
— Коровьи?
Доктор Елена улыбнулась уголком рта.
— Внешне вы останетесь женщиной. Даже красивее. Никаких рогов и хвоста. Гарантируем.
Я рассмеялась — нервно, но искренне. Что ж. Хуже, чем сейчас, уже не будет.
В первый же день мне сказали раздеться. Звучит просто. Но я стояла в той маленькой комнатке — одежда в руках, белый свет сверху — и не могла шагнуть вперёд. За дверью ждали люди в халатах. Чужие. С блокнотами. Они пришли изучать моё тело, а не я.
Я вошла.
Стыд — это не один большой удар. Это тысяча маленьких. Утром — измерения. В полдень — осмотр. Ладони в перчатках, взгляды без выражения, тихий профессиональный разговор поверх меня — будто я предмет, который описывают, а не человек, который слышит. Один из ассистентов однажды сфотографировал мою спину без предупреждения. Деловито. Я не сказала ничего. Просто сжала зубы и смотрела в стену.
К этому не привыкаешь. Просто начинаешь тратить меньше сил на каждый раз.
Потом начались таблетки. Горстями. Утром — четыре, в обед — три, вечером снова. Желудок бунтовал с первой недели. Тошнота накатывала без предупреждения, волнами.
Школьный врач