ни складок белья, только гладкая, влажная плоть, розовая и беззащитная. И тесто, которое она размазывала теперь уже там, медленными круговыми движениями.
— Это твой десерт, папа. Самый сладкий.
Он проснулся в холодном поту.
Сердце колотилось где-то в горле. Пижамные штаны были мокрыми и липкими — он кончил во сне, как подросток. Александр лежал, боясь пошевелиться, и смотрел в темноту. Рядом дышала Ольга — ровно, спокойно, ничего не подозревая.
Стыд накрыл его удушливой волной. Это был не просто сон. Это было признание. Его подсознание больше не притворялось: оно показало ему ровно то, чего он хотел. Собственная дочь. Голая. С тестом на сосках. Предлагающая себя.
Он тихо встал, стараясь не скрипеть кроватью, и пошел в ванную. Там, под ледяной водой, он пытался отмыться, но чувство грязи не проходило. Потому что грязь была не на коже — она была внутри.
— Я не могу так больше, — прошептал он в раковину.
Но даже говоря это, он знал: папка «Рецепты. Июнь» осталась на рабочем столе. И завтра он снова откроет ее. Потому что сон был не предупреждением. Сон был обещанием.
— --
Сон Ольги
Ей снился школьный спортзал.
Огромное пустое помещение с высокими окнами. Солнечный свет падал косыми столбами, в которых танцевали пылинки. Ольга стояла в центре баскетбольной площадки, босая, в одной только расстегнутой блузке и юбке, которая едва доходила до середины бедра.
Трибуны были заполнены. Она не видела лиц — только силуэты, темные, одинаковые, но знала: это ученики. Все, кого она учила за двадцать лет. И они смотрели на нее.
Ольга попыталась прикрыться, но руки не слушались. Они сами, против ее воли, потянулись к пуговицам. Блузка соскользнула на пол. Лифчика на ней не было — только огромная, тяжелая грудь, которая теперь покачивалась от каждого вздоха у всех на виду.
— Юбку! Юбку снимай!
Трибуны скандировали это хором. И Ольга снимала — медленно, стыдливо оглядываясь, но снимала. Юбка упала к ногам. Под ней не было ничего. Гладко выбритый лобок блестел в солнечном свете.
— Вот это я понимаю — наглядное пособие! — выкрикнул тот же голос, и трибуны взорвались смехом. — А ну, покрутись, историчка! Покажи, чему ты там на уроках учишь!
И она крутилась. Медленно, неуклюже, чувствуя, как горят щеки и как влажно становится между ног. Ее называли шлюхой, давалкой, старой блядью, и от каждого слова внутри что-то сжималось — сладко, мучительно, невыносимо.
Потом из толпы вышли трое. Те самые. Кирилл Сомов и его друзья. Они подошли к ней вплотную, окружили. Она чувствовала их запах — молодой пот, сигареты, жвачка. Чувствовала их взгляды, которые шарили по ее телу, как руки.
— Мы же говорили, Ольга Андреевна, — сказал Кирилл, и в его голосе не было почтительности, только грязное, уверенное превосходство. — Сиськи — пятерочка. А теперь мы посмотрим, что у вас там между ног. Может, тоже на пятерочку.
Он протянул руку, и Ольга проснулась.
Тело била крупная дрожь. Ночная рубашка задралась до самой шеи. Пальцы левой руки были во влагалище, правой — на груди, сжимали сосок до боли. Она кончила во сне. Прямо рядом с мужем, который спал, отвернувшись к стене.
Ольга осторожно вытащила пальцы, поправила рубашку. Дыхание выравнивалось медленно. Она лежала в темноте и думала о том, что сон был страшным и одновременно самым возбуждающим, что она когда-либо испытывала. Страшным — потому что стыд. Возбуждающим — потому что стыд.
— Я схожу с ума, — прошептала она в подушку.
Но безумие это было сладким. И она знала, что завтра снова пойдет в мужской туалет.
за что вы, девочки, большие любите? (маленькая девочка, мечтавшая о большом)