у двери или теребила лямку рюкзака. Здесь она была на своей территории.
Александр подошел ближе, заглянул через плечо.
На листе оживал эклер. Фисташковый крем, растекшийся из надрезанного бочка. Шоколадная глазурь с бликами. Крошки теста. И главное — легкость. Каким-то чудом она умудрялась передать именно воздушность, пористость заварного теста одними штрихами.
— Ты серьезно рисуешь, — сказал он тихо.
Инга дернулась, едва не выронила карандаш, и попыталась закрыть скетчбук. Уши ее пылали.
— Нет-нет, покажи, — Александр остановил ее ладонью. — Инга, это талант. Настоящий.
— Я просто так... балуюсь, — пробормотала она в стол.
— Мне бы так баловаться. Это почти профессиональный уровень. Слушай...
Он помолчал, оценивая идею.
— У меня идея. Серьезная. Моя кондитерская — она вкусная, но некрасивая. Стены голые, скучные. А ты можешь нарисовать несколько десертов — тех, что тебе особенно понравятся. И мы повесим твои рисунки здесь, в рамках. Будет галерея. Красиво и со вкусом.
Инга подняла на него глаза. В карих зрачках был испуг.
— Я не смогу. Это слишком... ответственно. Мои рисунки не такие уж хорошие.
— Хорошие. Я тебе как профессионал говорю.
— Вы кондитер, а не художник, — она вдруг улыбнулась краешком губ.
— Я профессионал по части вкуса и красоты. Разница невелика. Слушай, я закажу тебе рамки, бумагу хорошую, все что нужно. Сделаем небольшую серию. За отдельную плату, естественно.
— Нет, — она замотала головой. — Никаких денег. Вы меня и так кормите и работу дали. Я просто так нарисую.
— Инга, — Александр присел напротив, заглянул ей в лицо серьезно. — Ты талантливая. Талант должен оплачиваться. Иначе это неуважение к собственному дару. Даже не спорь.
Она молчала долго. Потом кивнула — как тогда, с предложением работы: быстро, отрывисто, будто боялась, что передумает.
— Только я сама выберу, что рисовать. Можно?
— Конечно. Выбирай любые десерты. Хоть все.
Инга улыбнулась — на этот раз открыто, с благодарностью, от которой у Александра стало тепло на душе.
— Я начну с лимонного тарта, — сказала она. — У него такой красивый профиль. И белок, обожженный сверху... это очень живописно.
— Договорились, — Александр протянул руку, и она, поколебавшись, пожала ее.
Ладонь у Инги была прохладная, сухая, с легкими мозолями от карандаша. И он вдруг снова вспомнил вчерашнее — приоткрытую дверь, хрупкую спину. Вспомнил и тут же выкинул из головы, усилием воли.
«Она ребенок. Ты даешь ей шанс. Больше ничего».
— --
3 июня, 12:40. Школа, мужской туалет на втором этаже
Ольга сидела в последней кабинке мужского туалета, привалившись спиной к холодной плитке. Дверца была заперта на щеколду. Портфель стоял на полу у ног. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в коридоре.
Глупо. Безумно глупо. Она — учительница с двадцатилетним стажем, мать троих детей, замужняя женщина — сидит в вонючем мальчишечьем туалете, где на кафеле выцарапаны матерные слова, а из крана вечно капает ржавая вода. Учебный год почти закончился, в школе остались только дежурные классы и выпускники на консультациях. Никого не должно быть на втором этаже. Почти никого.
Но именно это «почти» и заставляло кровь бежать быстрее.
Ольга расстегнула блузку — не до конца, только верхние пуговицы. Летний лифчик был тонкий, почти прозрачный, и сквозь кружево проступали темные ореолы сосков. Пятый размер — проклятие и благословение в одном флаконе. Ученики смотрели на ее грудь с восьмого класса. Коллеги — с первого рабочего дня. Даже Александр, муж, когда-то влюбился в нее «за глаза и фигуру», а теперь глядел без огня, привычно, будто на предмет мебели.
Она запустила руку под юбку. Трусики уже намокли — от страха, от стыда, от острого, запретного ощущения, что она не
Сексуальное разнообразие