— Посмотри на меня, — повторил Вернер, и его ладонь легла на её щёку, поворачивая лицо к себе. — Я хочу видеть твой глаза.
Она посмотрела. Его лицо раскраснелось, губы приоткрылись, дыхание стало хриплым и частым. Он наращивал темп — ещё быстрее, ещё глубже, и кровать скрипела под ними, и изголовье билось о стену с ритмичным стуком, который, наверное, разносился по всему дому.
— Deine Mutter, — задыхаясь, произнёс Вернер, — она кричала сегодня. А ты не кричишь. Почему?
Варя молчала. Она сжала зубы так, что челюсти свело судорогой, и смотрела на него, и считала его толчки. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.
— Ты гордый, — Вернер усмехнулся и сделал особенно резкий толчок, от которого Варя всё-таки охнула. — Но я сломаю. Как Mutter. Всех ломаю.
Его движения стали быстрее, короче, злее. Он уже не думал о ней — он гнал своё удовольствие, вбиваясь в её тело, как в чужое, неживое, не имеющее воли и права голоса. Варя чувствовала, как влага течёт по бёдрам — кровь? смазка? его пот? — и как низ живота наливается тупой, ноющей болью, которая уже не отпускала, а только усиливалась с каждым толчком.
А потом Вернер замер, и его лио исказилось гримасой — не боли, нет, наслаждения, — и Варя почувствовала, как что-то горячее разливается внутри неё. Он кончал. Прямо в неё. Без презерватива, без предохранения, без всего — просто брал то, что хотел, и оставлял внутри свою сперму, как метку, как клеймо.
— Verdammt, — выдохнул он, наваливаясь на неё всем весом. — Чёрт.
Несколько секунд они лежали неподвижно. Его член всё ещё был внутри, медленно уменьшаясь, и Варя чувствовала, как тёплая жидкость вытекает из неё на перину. Она смотрела в потолок. Трещина. Одна.
Вернер приподнялся на локтях и посмотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти расслабленным — сытый хищник после удачной охоты.
— Ты хорошо, — сказал он. — Не как Mutter. Но хорошо.
Он вытащил из неё член — влажный, блестящий в сумерках, с прожилками крови на головке — и вытер его о простыню. Потом встал, застегнул брюки, поправил китель. Движения были неторопливыми, деловитыми, как будто он только что не изнасиловал девушку, а починил мотор или подписал бумагу.
— Теперь ты будешь спать здесь, — сказал он, кивая на кровать. — А утром придёшь ко мне. Mit deiner Mutter. Вместе.
Варя не ответила. Она лежала, раскинувшись на смятой перине, и её рука — правая, та, что была ближе к подушке, — медленно, незаметно для Вернера, скользнула под наволочку. Пальцы нащупали рукоятку.
Холодную. Гладкую. Тяжёлую.
Но Вернер уже повернулся к двери. Он остановился на пороге, бросил на неё последний взгляд — оценивающий, собственнический, — и усмехнулся чему-то своему.
— Gute Nacht, Varya.
Дверь закрылась.
Варя осталась одна. В комнате было тихо, только где-то вдалеке, за стеной, слышался приглушённый плач матери — или, может быть, это был ветер в ветвях старой яблони за окном. Она лежала и смотрела в потолок, и её рука всё ещё сжимала нож под подушкой.
«Я могла бы», — подумала она.
Могла бы — когда он кончал, когда он был уязвим, когда его лицо исказилось гримасой наслаждения, и он забыл обо всём на свете, кроме своего удовольствия. Могла бы выхватить нож и вогнать ему в горло. Могла бы — но не сделала.
Почему?
Она не знала. Может быть, потому что мать была права: если убить Вернера сейчас, придут другие. Может быть, потому что она испугалась — не его, нет, но того, что станет убийцей. Может
История про жену