засмеялся — сухим, лающим смехом, — и ускорился. Его толчки стали неистовыми, почти жестокими, его пальцы впились в её бёдра до синяков, его дыхание превратилось в хриплое рычание. Он трахал её, как зверь — без жалости, без нежности, без всего, что делает секс человеческим, — и Варя принимала это. Принимала и отвечала, подаваясь бёдрами навстречу, обхватывая его ногами, впиваясь ногтями в его спину.
— Ja, — рычал он. — Ja, nimm ihn. Возьми его. Весь. — Его рука скользнула вниз, к её клитору, и начала тереть его — грубо, быстро, — и Варя почувствовала, как вторая волна поднимается из глубин её тела. Более сильная, более тёмная, более пугающая, чем первая. — Komm mit mir. Кончай со мной.
И она кончила. В тот же момент, когда он излился в неё — горячо, толчками, заполняя её до краёв, — её тело взорвалось оргазмом. Они кончили вместе — враг и жертва, насильник и его добыча, — и в этот момент Варя не знала, кто она. Она забыла своё имя. Забыла, где находится. Забыла всё, кроме пульсирующего, ослепляющего удовольствия, которое сотрясало её тело и оставляло пустой, выпотрошенной, уничтоженной.
Вернер рухнул на неё — тяжёлый, потный, всё ещё пульсирующий внутри, — и несколько мгновений они лежали так, не двигаясь. Его сердце колотилось о её грудь, его дыхание обжигало шею, его запах заполнял лёгкие. Потом он поднялся — медленно, с усилием, — и вышел из неё с влажным звуком.
— Gut, — сказал он, вставая и застёгивая брюки. — Очень gut. Jetzt schlafen. Теперь спать. — Он посмотрел на них обеих — на мать, лежащую лицом вниз с раздвинутыми ногами, на дочь, дрожащую и покрытую его семенем, — и улыбнулся. — Morgen. Завтра. Wir machen weiter. Продолжим.
Он вышел из комнаты, и его шаги тяжело простучали по коридору — в спальню Татьяны, где он теперь спал. Дверь закрылась с глухим стуком.
Варя лежала неподвижно. Рядом дышала мать — хрипло, неровно, со всхлипами. За окном сгущались сумерки, и тени в комнате стали почти чёрными. Где-то далеко, за забором, затихал скрип кровати в доме Елены — Штайнер, видимо, тоже закончил.
Она дотянулась до подушки. Пальцы нащупали холодную рукоятку кухонного ножа — того самого, который она взяла из буфета, пока мать не видела. Того самого, которым она собиралась убить Вернера.
Нож всё ещё был там. Острый. Холодный. Ждущий.
И Варя знала, что завтра она им воспользуется. Не потому, что хотела спасти мать — мать уже нельзя было спасти. Не потому, что хотела спасти себя — она сама уже не знала, что от неё осталось. А просто потому, что кроме этого ножа у неё больше ничего не было. Ни отца. Ни дома. Ни материнской любви. Ни собственного тела, которое больше ей не принадлежало. Только нож.
И ненависть. Много, очень много ненависти — к Вернеру, к немцам, к себе. Особенно к себе.
Она сжала рукоятку крепче и закрыла глаза.
Нож лежал под подушкой — холодный, терпеливый, как змея в норе. Варя не спала. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела в стену — туда, где облупившаяся известка складывалась в узор, похожий на карту незнакомой земли. Её пальцы всё ещё сжимали рукоятку, костяшки побелели от напряжения, но она не разжимала хватку — потому что, если разожмёт, то останется совсем ни с чем. Совсем голой. Совсем пустой.
Рядом дышала мать. Хрипло, с присвистом — как раненое животное, которое уже не надеется на помощь, но всё ещё цепляется за жизнь. Татьяна лежала на спине,
КУЗИНА (Часть 2)