warst enger. — Он ухмыльнулся, и от этой ухмылки у Вари сжалось всё внутри. — Ты была первой. Unberhrt. Нетронутая. Я это чувствовал.
Варя отвернулась. Уставилась в трещину на потолке — тонкую, извилистую, такую знакомую с детства, — и попыталась представить, что её здесь нет. Что она не лежит на смятых, влажных от пота простынях, пахнущих чужим мужчиной и собственным телом. Что рядом не насилуют её мать. Что она не кончила от члена немецкого офицера несколько минут назад.
Но тело не врало. Тело всё ещё помнило. Её влагалище всё ещё пульсировало, сокращалось вокруг пустоты, и где-то глубоко внутри, там, где стыд встречался с чем-то гораздо более тёмным, она хотела, чтобы он снова вошёл в неё. Хотела этого разрывающего, болезненного, ослепляющего ощущения наполненности. И эта мысль была страшнее самого Вернера.
— Sie schaut weg, — произнёс Вернер сквозь зубы, не прекращая двигаться в Татьяне. — Она отворачивается. — Он схватил Варю за подбородок, заставил повернуть голову. Его пальцы пахли матерью — кисло-сладким запахом женского возбуждения, — и Варя почувствовала, как к горлу подступает желчь. — Ты смотрела. Теперь не отворачивайся. Смотри, как я трахаю deine Mutter. Твою мать.
Кровать ритмично скрипела — громко, жалобно, — и этот звук смешивался с дыханием Вернера, со всхлипами Татьяны, с тишиной за окном, где солнце уже почти село и августовские сумерки заливали село серо-фиолетовым светом. Где-то далеко, за забором, в доме Елены, наверное, происходило то же самое — лейтенант Штайнер входил во вдову под скрип старой кровати и плач её сына. Варя подумала о Коле — о его дурацких оттопыренных ушах, о том, как он краснеет, когда смотрит на неё, — и ей захотелось засмеяться. Диким, истеричным смехом, который не имел ничего общего с весельем.
Вернер вдруг вышел из Татьяны — резко, с влажным звуком, — и перевернул её на спину. Сорочка задралась до шеи, обнажая грудь — тяжёлую, пышную, с тёмными сосками, которые сейчас были напряжены и влажно блестели от его слюны. Он раздвинул ей ноги — широко, до хруста в суставах, — и Варя увидела всё. Влажные, набухшие половые губы матери. Тёмные волосы внизу живота, слипшиеся от влаги. Растянутый вход, из которого медленно вытекала белёсая жидкость — его смазка, его похоть, его собственность.
— Смотри, Варвара, — сказал Вернер, проводя членом по половым губам Татьяны — медленно, дразняще, не входя. — Так выглядит женщина, которая хочет. Ihre Muschi. Её киска. Она мокрая для меня. Мокрая для врага. Was sagt das ber sie? Что это говорит о ней? — Он наклонился и поцеловал Татьяну в живот — нежно, почти ласково, — и Варя увидела, как мать вздрогнула. Не от отвращения. От чего-то другого.
— Что bitte? — Он поднял голову, ухмыляясь. — Что ты хочешь? Чтобы я прекратил? Чтобы я трахал тебя сильнее? Чтобы я взял твою дочь снова? — Его палец скользнул вниз, к клитору Татьяны, и начал медленно, круговыми движениями тереть его. Татьяна застонала — громче, чем раньше, — и её бёдра дёрнулись навстречу. — Sag es. Скажи.
— Трахни меня, — выдохнула Татьяна. Голос был сломанным, хриплым, почти незнакомым. — Пожалуйста... трахни меня...
Варя зажмурилась. Она не хотела этого слышать. Не хотела этого видеть. Но веки не слушались — открывались снова, помимо воли, — и она смотрела, как Вернер входит в её мать. Как член исчезает в её теле, как мышцы влагалища обхватывают его, как Татьяна выгибается навстречу, запрокидывая голову. Её длинные светлые
Чего только по пьянке не бывает