Николаем танцевали на сельской свадьбе, и теперь кружево кололось о кожу, как крапива. Вернер заставил её распустить волосы — они падали ниже лопаток золотистой волной, и он, перед тем как выйти, намотал прядь на кулак, поднёс к лицу, вдохнул.
— Gut, — сказал он. — Хорошо. Теперь вы выглядите как Frauen. Как настоящие женщины.>
Сам он надел парадный китель и фуражку. На поясе блестела кобура. Он шёл между ними, положив ладони им на талии — одну на спину Татьяне, другую на спину Варе, — и пальцы его сжимались чуть сильнее, чем нужно, когда кто-то из них замедлял шаг.
Село тонуло в сумерках. Августовское небо над головой угасало медленно, нехотя, как разбавленное молоко, и первые звёзды проступали сквозь дымку, поднимавшуюся от реки. Где-то мычала корова — одиноко, жалобно. Издалека доносился смех немецких солдат и бренчание губной гармошки. Пахло пылью и конским навозом.
Сельский клуб стоял на площади, рядом с бывшим сельсоветом — приземистое бревенчатое здание с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами, которые немцы затянули брезентом. Раньше здесь показывали кино и играли свадьбы. Теперь изнутри сочился жёлтый свет керосиновых ламп и слышался пьяный гомон десятка голосов. У входа стояли двое часовых с автоматами. Один из них, завидев Вернера, вытянулся по стойке смирно и отдал честь.
В клубе было душно и накурено. Керосиновые лампы горели на столах, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. Немецкие офицеры сидели за длинным столом, сбитым из досок, — кто в кителях, кто в одних рубашках с закатанными рукавами. Они пили шнапс из гранёных стаканов и трофейного самогона из мутных бутылей, ели тушёнку прямо из банок, смеялись, стучали кулаками по столу. В углу кто-то пытался играть на аккордеоне — фальшивил, но никто не обращал внимания.
И повсюду были женщины.
Варя замерла на пороге, и сердце её сжалось. Здесь были женщины из села — те, кого она знала с детства, у кого лечила зубы и перевязывала порезы. Зинаида, жена кузнеца, сидела на коленях у лысого гауптмана, и его рука лежала у неё на груди, сжимая её сквозь ткань сарафана. Галя, восемнадцатилетняя дочка мельника, стояла у стены, прижатая к бревну молодым лейтенантом, который что-то шептал ей на ухо по-немецки, а она плакала беззвучно, сглатывая слёзы. Ещё две женщины — Варя не узнала их в полутьме — сидели за столом, и им подливали шнапс в стаканы, заставляя пить.
— Steh nicht rum, — сказал Вернер, подталкивая Варю в спину. — Не стой. Иди.
Елена была там.
Варя увидела её в дальнем углу, у стены, где стоял отдельный стол для старших офицеров. Елена сидела рядом с лейтенантом Штайнером — прямая, как струна, в своём тёмном платье, с тугой причёской и таким выражением лица, будто её здесь не было. Но Штайнер положил руку на спинку её стула, и его пальцы время от времени касались её плеча, и Елена вздрагивала каждый раз, но не отстранялась. Её губы были поджаты в тонкую линию, глаза смотрели в одну точку — она глядела на противоположную стену, не видя ничего перед собой.
Коли не было нигде. Варя с облегчением выдохнула — хоть его, слава богу, не притащили сюда.
— Ah, Werner! — раздался зычный голос.
Человек, сидевший во главе стола, поднялся им навстречу.
Это был высокий, грузный мужчина лет пятидесяти, с красным от выпитого лицом и седыми висками. На его кителе блестели награды — больше, чем у Вернера, — и петлицы
Мне нравиться смотреть как трахают мою жену 2