с серебряными дубовыми листьями. У него были маленькие, глубоко посаженные глаза навыкате, которые смотрели на женщин, как на блюда за праздничным столом, и жирные пальцы с коротко остриженными ногтями, которыми он уже тянулся к рюмке. Он улыбался — широко, гостеприимно, — но в этой улыбке было что-то такое, отчего у Вари похолодело в животе.
— Oberstleutnant Krauze, — представился он по-русски, коверкая слова. — Рад. Очен рад. Это... вот эти двое? — Он перевёл взгляд на Вернера. — Die Frauen?
— Jawohl, Herr Oberstleutnant, — кивнул Вернер. — Мать и дочь. Как я обещал. Die Mutter, — он указал на Татьяну, — und die Tochter. — Он указал на Варю.
Краузе обошёл стол, приближаясь к ним. От него пахло потом, табаком и коньяком — тем особым запахом, который бывает у людей, слишком много пьющих и слишком мало моющихся. Он остановился сначала перед Татьяной, оглядел её с ног до головы — медленно, смакуя, — и толстые губы его растянулись в улыбке.
— Schn, — сказал он. — Sehr schn. Красивая. Очен красивая. — Он протянул руку и взял прядь её волос, поднёс к лицу, вдохнул — точно так же, как Вернер час назад. — Echte slawische Schnheit. Настоящая славянская красота. Мне нравится.
Татьяна стояла неподвижно, не отстраняясь, не убирая волосы. Её лицо застыло, как белая маска, и только в голубых глазах плескался ужас, загнанный глубоко внутрь.
Краузе повернулся к Варе. Она услышала, как мать затаила дыхание.
— Und die Tochter, — протянул он, разглядывая её. — Bist du ein Junge? Ты мальчик? — Он рассмеялся над своей шуткой и хлопнул ладонью по столу. — Nein. Нет. Девочка. Aber mit kurzen Haaren. С короткими волосами. — Он протянул руку и провёл пальцами по её скуле. Кожа у него была шершавая и горячая, с липкими подушечками. — Молоденькая. Frisch. Свежая. Хорошо.
Он обернулся к Вернеру:
— Ты сказал, sie ist noch Jungfrau... была дественница? До тебя?
Вернер кивнул.
— Ja. До меня — да.
Краузе снова хохотнул и покачал головой:
— Schade. Жаль. Я люблю ломать. Aber... — Он махнул рукой. — Ничего. Я всё равно попробую. Beide. Обеих.
Он указал на стулья рядом с собой.
— Садитес. Hin. Hier. Здесь. Мать — слева. Дочь — справа. Wie in der Kirche. Как в церкви.
Варя села. Платье натянулось на бёдрах, шёлк скользил по коже, вызывая мурашки. Она чувствовала, как взгляды всех мужчин в комнате — немецких офицеров, которые теперь смотрели на неё с новым интересом, — скользят по её телу, по ложбинке между ключицами, по груди, которая обрисовывалась под тесным лифом. Она хотела скрестить руки на груди, спрятаться, но усилием воли заставила себя сидеть прямо, глядя прямо перед собой.
Татьяна села слева от Краузе. Вернер устроился напротив, за другим концом стола, и теперь смотрел на них с выражением удовлетворённого собственника, который показывает свой скот на ярмарке.
Краузе плеснул шнапса в два стакана и пододвинул их женщинам.
— Trinkt. Пейте.
Варя покачала головой:
— Я не пью.
Тишина за столом сгустилась. Офицеры переглянулись. Вернер сжал челюсти.
Краузе посмотрел на Варю — и его маленькие глазки внезапно стали холодными, как две ледышки.
— Пей, — сказал он. В голосе не было ни капли дружелюбия. — Wenn ich sage "trink", dann trinkst du. Когда я говорю «пей», ты пьёш.
Варя взяла стакан. Шнапс обжёг горло и заставил глаза слезиться. Она закашлялась, и Краузе рассмеялся.
— Gut. Хорошо. Учис.
Татьяна выпила свой молча, не морщась, и поставила стакан на стол. Её рука дрожала.
Краузе положил ладонь на колено Татьяны — под столом, но Варя видела,
История становления