бедрах, — и чувствовал глубокое, почти эстетическое удовлетворение. Как художник, глядящий на почти законченную картину. Как скульптор, отсекающий от мрамора все лишнее. Она была почти готова. Еще пара недель — и ее душа будет принадлежать ему так же безраздельно, как ее тело.
Татьяна вернулась через несколько минут — с мокрым лицом, с приглаженными волосами, в накинутом на плечи халате. Она села на край кровати, не глядя на него. Вернер протянул руку, взял ее ладонь, поднес к губам.
— Ты устала, — констатировал он. — Сегодня был трудный день.
Она кивнула. Молча. Он притянул ее к себе, уложил рядом, укрыл одеялом. Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Он знал, о чем она думает. О муже. О дочери. О том, что она только что делала. О том, что ей это понравилось — не может быть, чтобы не понравилось, ее тело кричало об этом громче любых слов. И о том, что завтра будет еще один день. И еще одна ночь. И еще один шаг в пропасть.
— Спи, — сказал он, целуя ее в висок. — Завтра я покажу тебе позу наездницы. Ты будешь сверху. Тебе понравится.
Она вздрогнула, но ничего не сказала. Только закрыла глаза. А Вернер еще долго лежал без сна, глядя в темноту, и строил планы на завтра. На послезавтра. На зиму. Как он возьмет Варю — не грубо, нет. Он покажет ей, что мать счастлива. Что мать выбрала его. Что сопротивление бесполезно и бессмысленно. И девочка сломается — как ломаются все. Как сломалась ее мать. Как сломалась эта страна.
В окно задувал ветер — августовский, теплый, пахнущий яблоками и пылью. Где-то далеко, на востоке, грохотала артиллерия. Фронт приближался. Но здесь, в этой комнате, в этой постели, с этой женщиной, Вернер чувствовал себя неуязвимым. Он был хозяином. Он был победителем. И никто — ни русский Иван, ни сама История — не мог у него этого отнять.
Он проснулся первым — как всегда, как заведено годами службы: без будильника, за минуту до рассвета, когда небо за окном только начинало наливаться серым. Тело само выбросило его из сна в бодрствование одним толчком — никакой сонливости, никакой неги. Армейская привычка, въевшаяся в кости.
Татьяна спала рядом, свернувшись калачиком, подтянув колени к животу. Одеяло сползло с плеча, открывая ключицу и край сорочки. Во сне ее лицо разгладилось — ни морщин у губ, ни закушенной нижней губы, ни того затравленного выражения, которое появлялось всякий раз, когда она смотрела на него. Во сне она снова была просто женщиной. Красивой, зрелой, с рассыпавшимися по подушке волосами, в которых запутался утренний свет.
Вернер лежал и разглядывал ее профиль — нос с легкой горбинкой, пушистые ресницы, приоткрытые губы. Его женщина. Его добыча. Мысль вызвала не возбуждение — возбуждение придет позже, ночью, когда он снова заставит ее стонать под ним, — а спокойное, почти хозяйское удовлетворение. Как у фермера, который смотрит на свою землю. Как у владельца завода, обходящего цеха.
Он протянул руку и провел пальцем по ее плечу — едва касаясь, просто чтобы почувствовать тепло кожи. Она вздрогнула, но не проснулась. Только дыхание сбилось на секунду и снова выровнялось. Вернер улыбнулся. Ее тело уже привыкало к нему. Уже не сжималось в комок при каждом прикосновении. Уже принимало его руку, его запах, его присутствие в постели — той самой постели, где она спала со своим Иваном, где зачинала дочь, где, наверное, плакала в подушку, когда муж ушел на фронт. И где теперь лежал он.
Мама и я, чего не было