длинными, тягучими толчками, каждый раз выходя почти полностью и снова погружаясь до конца. Она стонала в голос, уже не сдерживаясь, уже забыв о дочери за стеной, о муже на фронте, о стыде и грехе. Ее тело жило своей жизнью — извивалось, подавалось навстречу, требовало больше. Вернер наклонился, поймал ее губы, поцеловал глубоко, проникая языком в рот. Она ответила — ее язык встретился с его, робко, неумело, но с жадностью, которая удивила даже его.
— Сейчас ты кончишь, — сказал он, отрываясь от поцелуя. — И когда кончишь — скажешь мне кое-что. Повтори.
— Что... — она задыхалась, глаза закатились, губы распухли от поцелуев. — Что сказать...
— Ich gehre dir. Я принадлежу тебе. Повтори.
— Я... не могу...
Он ускорил темп. Жестче. Глубже. Его рука скользнула вниз, нащупала клитор — набухший, скользкий, — и начала поглаживать круговыми движениями, в такт толчкам. Она забилась под ним, заметалась головой по подушке, из горла вырвался крик — долгий, низкий, животный. Он чувствовал, как ее влагалище сжимается вокруг его члена, пульсирует, доит его — и сдерживался из последних сил.
— Говори, — приказал он, чувствуя, как ее оргазм накатывает волной. — Ich gehre dir. Говори!
— Ich... gehre... dir... — выкрикнула она и зарыдала. Конвульсии сотрясали ее тело, она билась под ним, выкрикивая немецкие слова, которым он научил ее, и слезы текли по щекам. Оргазм накрыл ее с головой — долгий, разрушительный, выворачивающий душу наизнанку.
Вернер кончил следом — не сдерживаясь, с глухим рыком, изливаясь глубоко в нее. Он чувствовал, как его семя заполняет ее, как ее мышцы сжимаются, выпивая его до капли, и сквозь пелену наслаждения думал о том, что эта женщина будет носить его детей. Что руский иван, вернувшись с войны, увидит в ее глазах чужое отражение. И не узнает.
Он скатился с нее, лег рядом, притянул к себе. Она дрожала, уткнувшись лицом ему в грудь, и плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий. Он гладил ее по волосам, по спине, шептал немецкие слова — нежные, ласковые, которых она не понимала, но интонацию чувствовала. И от этой нежности — более страшной, чем любая жестокость, — ей становилось еще хуже. Потому что боль можно ненавидеть. Ласку — невозможно.
— Отдохни, — сказал он через минуту, когда ее дыхание выровнялось. — Нам предстоит долгая ночь. Я покажу тебе еще многое.
Она не ответила. Только сильнее вжалась лицом в его грудь, пряча глаза, в которых стыл ужас перед самой собой. Перед тем, во что она превращалась. Перед тем, как сильно ее тело хотело того, что он делал.
Вернер лежал на спине, глядя в потолок, и улыбался. Где-то за стеной скрипнула половица — Варя. Он знал, что она слышала. Знал, что она сейчас сидит в своей комнате, сжимая кулаки, и ненавидит его лютой ненавистью, и ненавидит мать за то, что та стонет под врагом. Это тоже было частью плана. Девочка должна привыкнуть. Должна понять, что сопротивление бесполезно. Когда придет ее очередь, она уже будет сломлена — зрелищем материнского падения, ревностью, страхом, отчаянием. Он возьмет ее. Обязательно возьмет. Обе будут его — мать и дочь, как две кобылы в одной конюшне.
Он представил лицо русского Ивана — того самого, чья фотография стояла на комоде. Крепкий мужик с мозолистыми руками и наивными глазами. Вернер видел такие лица сотнями — на Восточном фронте, в плену, в окопах. Они все были одинаковы: тупое упрямство, животная преданность земле и семье, неспособность понять, что их время кончилось. Зима — максимум лето. Летом они возьмут Москву, и
Рассказ