Рождество в этом году приходилось на среду, что означало, что праздник растянется на целую неделю - город пустел, наполнялся и снова пустел в своем сезонном ритме, улицы приобретали особое качество освещения, которое появляется, когда половина населения уезжает куда-то еще, а другая половина остается владеть тротуарами в своем полном распоряжении. Дэниелу всегда нравился город в период между Рождеством и Новым годом: более тихий, самобытный, лишенный привычной суеты. В этом году он переживал эти дни с повышенным вниманием ко всему, как человек, который обращает внимание на место, которое собирается покинуть в последний раз.
Где-то на третьей неделе декабря он решил, что подарит Клэр самое лучшее Рождество, на какое только способен. Не в качестве обмана - или не только в качестве обмана, - но как нечто более личное и сложное, чем это. Напутствие на прощание. Последний тщательный уход за тем, что уже было закончено во всех отношениях. Он понимал, что это не совсем рационально. Он понимал, что человек, обладающий чистой стратегической логикой, провел бы праздники с минимальными усилиями, сохранив энергию на январь. Он обнаружил, что он не тот человек, или не совсем тот, и что та его часть, которая не была тем человеком, должна была сделать это последнее дело хорошо.
Так он и поступил.
После двух недель спокойных поисков он нашел первое издание книги, о которой Клэр упоминала однажды - всего один раз, вскользь, два года назад, - как о романе, побудившем ее заняться литературой, книге, которую она прочитала в шестнадцать лет, но так и не смогла найти в приличном издании. Он запомнил это, потому что всегда помнил, что она говорила о книгах. Он заказал его в магазине, который сделал это красиво, завернув в темную бумагу и перевязав простой лентой, и положил под елку в канун Рождества, когда она уснула, с той же тщательностью, с какой он делал все остальное в этом сезоне: аккуратно, обдуманно и ценой для себя, которую он не хотел. для расчета.
Она нашла подарок рождественским утром, когда сидела, скрестив ноги, под елкой в своей старой студенческой футболке, и развернула его с мягким, ласковым любопытством человека, ожидающего чего-то вдумчивого, а вместо этого получившего нечто, что совершенно ее остановило. Он наблюдал, как она вертела книгу в руках, открыла обложку, смотрела на дату публикации, и сейчас поднимала на него глаза.
— Дэниел, - в ее голосе было что-то такое, чего он давно не слышал. - Как ты вообще... Я как-то упоминала об этом. Много лет назад.
— Ты упоминала о ней дважды, - сказал он, сидя на диване и потягивая кофе. - Один раз на ужине у Хендерсонов и один раз в поезде, когда мы возвращались от твоей мамы в марте. Ты сказала, что прочла его на полу своей спальни за один присест, а в конце расплакалась, и твоя мама подумала, что ты заболела.
Она уставилась на него. Что-то промелькнуло на ее лице, за чем он наблюдал с тем пристальным, пугающим вниманием, с которым он относился ко всему в течение десяти недель, - что-то неосторожное, что-то, что на мгновение прорвалось сквозь сдержанную маску, которую она носила даже дома, даже с ним, даже рождественским утром. Это было не совсем чувство вины. Это скорее сбивало с толку, чем чувство вины. Это было выражение лица женщины, которую только что увидел, полностью и точно, кто-то, о ком она, возможно, забыла, что он все еще смотрит на нее.
Секс революция 2