Электричка в тот вторник запаздывала, что означало двадцатиминутное опоздание Дэниела Марша в офис и ему придется перенести свое двухчасовое дежурство на более позднее время. Теперь он стоял посреди вагона, держась одной рукой за поручень над головой, зажав под мышкой свернутый в рулон план застройки, и с терпением человека, который смирился с безразличием Нью-Йорка к чьему-либо расписанию, - наблюдал, как темнота туннеля проплывает за окнами.
Вагон был полон, но не битком – была та особая градация полуденной давки, когда можно дышать, но не комфортно, когда каждый пассажир столбил для себя несколько дюймов личной территории и защищал ее, сам того не замечая. Мужчина рядом с Дэниелом был хорошо одет, примерно как человек, которому не требуется особо задумываться над своим стилем: хороший пиджак, но без галстука, и обувь, которая прослужит десятилетия, если за ней ухаживать. На вид около сорока, широкоплечий, неторопливый, как человек, у которого день в полном распоряжении. Он медленно листал снимки большим пальцем на экране своего телефона, как это делают люди, когда не ищут ничего конкретного.
Дэниел не смотрел на него. Он думал о проекте "Риверсайд" - многофункциональном комплексе на берегу реки Гарлем, над которым его фирма работала в течение восемнадцати месяцев, о заказе, который волновал его больше, чем он обычно позволял себе беспокоиться о комиссионных. Доступное жилье, общественная набережная, небольшая общественная библиотека, для сохранения которой потребовалось три раунда переговоров с городом, когда бюджет оказался под давлением. В то утро его младший коллега заметил проблему с несущей способностью в северо-восточном углу жилого квартала - возможно, ничего, а возможно, и все, - такую структурную проблему, которая требовала повторных расчетов, прежде чем кто-либо уснет спокойно. Он мысленно составлял список необходимых дел. Как часто замечала Клэр со смесью нежности и легкого раздражения, он был где-то в другом месте, даже когда стоял прямо перед ней.
Затем телефон мужчины зазвонил.
Это было легкое движение - движение запястья, естественное изменение положения человека, который несколько минут оставался в одной и той же позе. На экране отразился свет от проходящей мимо станции, и он на мгновение посветлел, и взгляд Дэниела невольно переместился на него, как у любого, кто стоит в шести дюймах от светящегося экрана в полутемном вагоне метро.
И он увидел фотографию.
На экране был ресторан - что было видно по теплому освещению и белой скатерти на краю кадра. Женщина, склонившаяся над столом, слегка повернувшая лицо к камере, словно застигнутая врасплох во время смеха, не подозревающая или безразличная к тому, что этот момент снимается. Ее темные волосы были зачесаны наверх и скреплены, как всегда по вечерам, маленькой заколкой из черепахового панциря, которую она купила много лет назад на рынке в Болонье, той самой, которую она отказывалась заменять, несмотря на треснувший шарнир, той самой, которую он дважды предлагал починить, и она дважды отказывалась, потому как утверждала, что вещи, которые стоит сохранять - стоят того, чтобы сохранять их несовершенными. В заколке на экране было видно отражение ресторана так же, как и за их собственным обеденным столом, в их собственном доме, в те вечера, когда она одевалась для чего-то.
Он узнал ее на фото раньше, чем что-либо еще.
Он присмотрелся повнимательнее. Левая рука женщины лежала на белой скатерти, ее пальцы были переплетены с пальцами мужчины, сидевшего напротив нее, - мужчины, чья рука была видна, чье предплечье было видно, но лицо было закрыто краем рамки. Но не от этих рук у Дэниела замерло сердце. Это была другая деталь, та, что в нижней части снимка, наполовину обрезанная, но безошибочно узнаваемая:
Неожиданный, незабываемый, необычный трах