Я вдруг подумала — ясно, почти отстранённо — что через час это будет нельзя отменить. Не потому что сведение невозможно. Потому что я не захочу. Это знание пришло без паники, просто как факт, как когда узнаёшь что-то про себя и понимаешь, что знало это давно.
— Дыши, — тихо сказал он.
Я выдохнула. Не знала, что задержала.
Боль пульсировала ровно, в такт. Игла, кожа, игла, кожа. Я начала к ней привыкать — не то чтобы она уменьшалась, просто тело перестало от неё шарахаться. Приняло. И в этом принятии было что-то очень похожее на то, что я чувствую в манеже — когда первый страх проходит и остаётся только настоящее.
Слёзы навернулись без предупреждения.
Не от боли. Боль была там, но это было не от неё.
Я пыталась понять — от чего — пока мастер делал очередной контур, и вдруг поняла. Это было облегчение. Острое, почти невыносимое облегчение от того, что всё. Что это — последнее «после которого». Что больше не будет момента, когда можно повернуться и уйти и притвориться, что этого не было. Что я могла. Что рассматривала. Что прикидывала выходы.
Выходов больше нет. И это — хорошо.
Я вдруг подумала о таблице в Excel. О колонке «выход». О том, как старательно я её заполняла.
Смешно.
Игла вбивала его имя в мою кожу. Виктор держал меня за ошейник. Слёзы текли — молча, без всхлипов, я даже не пыталась их остановить. Они просто шли, как что-то, чему больше не нужно ждать разрешения.
Мастер сделал паузу — поменял иглу или краску, я не смотрела.
В этой тишине — несколько секунд — Виктор провёл большим пальцем по моей шее. Один раз. Медленно. Не слово, не взгляд — просто это движение.
Я закрыла глаза.
Игла вернулась.
Я думала о первой пятнице. О том, как стояла голая в манеже и хотела убежать — и не убежала. О том, как потом лежала на полу в тёмной комнате с его рукой в моих волосах и думала: я пропала. О том, как составляла условия и знала, что они не имеют значения. О том, как стояла на мосту над водой с его «пятница» на экране и улыбалась — широко, почти больно.
Всё это время я уже знала.
Просто шла к этому моменту — к игле, к его имени на своей коже, к этим тихим слезам — и делала вид, что ещё думаю.
Когда мастер выключил машинку, в комнате стало очень тихо.
Виктор провёл пальцем по свежей коже — осторожно, по краю. Больно. Я зашипела сквозь зубы.
Он улыбнулся. По-настоящему — первый раз за весь вечер.
Теперь. Даже в темноте, даже под чужими пальцами — твоё тело знает, чьё имя выдыхать. Я заплакала. Уже не тихо — по-настоящему, горлом, как плачут дети или очень уставшие люди. Потому что это была правда. Потому что я этого хотела. Потому что наконец-то не надо было этого стыдиться.
Он взял моё лицо в ладони и подождал, пока успокоюсь.
Такой вот Леха