бы мне не было важно, я бы не предупреждал. Я бы просто не позвонил.
Логика железная. Невыносимая.
— Это не одно и то же, — сказала я.
— Нет, — согласился он. — Не одно и то же.
И больше ничего не добавил. Отпустил подбородок. Отошёл к столу.
Я стояла посреди комнаты с ощущением, что только что выиграла и проиграла одновременно. Злость не ушла — просто некуда было её деть. Он не оправдывался. Не нападал. Просто был собой — тяжёлым, спокойным, непробиваемым.
Ночью я лежала рядом с ним и думала: злость тоже принадлежит ему. Он её не боится. Он вообще ничего не боится.
Это было самым бесящим и самым возбуждающим одновременно.
16. Ревность
Однажды, незадолго до предложения, я возвращалась домой поздно — корпоратив у коллег затянулся. Я была навеселе и думала о том, что зря не предупредила его.
Телефон завибрировал. Виктор.
— Где ты была весь вечер? — не вопрос, констатация.
— На корпоративе. Я же говорила.
— Ты говорила «может быть, зайду». До двенадцати ночи — это «зайду».
В его голосе было что-то непривычное. Напряжение. Жёсткость другого сорта — не властная, а острая, почти болезненная.
— Виктор, это был рабочий ужин.
— Там был мужчина, с которым ты танцевала в июне.
Я остановилась у подъезда. Сердце — в горло.
— Откуда ты...
— Не важно откуда. Ты веселилась там до полуночи. В платье, в котором ты для меня.
Это последнее — «в котором ты для меня» — он произнёс тихо. Почти тихо. И именно эта тишина ударила сильнее, чем крик. Он ревновал. Виктор Карасёв, который никогда ни в чём не сомневается, который знает наперёд, что я вернусь — он ревновал. Меня. Этой ночью.
— Я была на корпоративе, — повторила я. Медленно. Давая ему время.
Долгая пауза.
— Знаю, — сказал он наконец. Другим голосом — из которого ушло это острое, горячее. — Иди спать.
— Виктор.
— Иди спать, Саша.
Он отключился первым.
Я стояла у подъезда ещё несколько минут. Что-то в груди тянуло — не тревога, что-то совсем другое. Тёплое, острое, почти невыносимо нежное. Он был уязвим. Одну минуту — только одну — он был уязвим передо мной.
Этого было достаточно, чтобы я поняла: дело не только в моей зависимости. Это держит нас обоих.
17. Предложение
Предложение он сделал три месяца назад.
Мы лежали после — я у его ног, на полу, голова на его колене, его рука в моих волосах.
Он молчал долго. Потом:
— Я хочу, чтобы ты переехала. Полностью. Бросила работу. Разорвала прежнюю жизнь.
Ты будешь жить в моём доме на моих условиях. Носить то, что я выберу. Выходить с моего разрешения.
Я не обещаю тебе брака. Не обещаю, что ты будешь одна — если я захочу взять ещё кого-то, я возьму.
Пауза. Потом — тише, с другой интонацией:
— И ты будешь готова к тому, чтобы носить моих детей, если я того захочу.
Последнее он произнёс не как пункт договора. Как нечто очень личное. Почти тихое.
Тело ответило раньше разума. Я лежала у его ног и узнавала себя — ту, о которой не рассказывала никому.
— Подумай, — сказал он. — Это не решение на ночь.
Я думала три месяца. Не о том, соглашаться ли — ответ был готов с первой секунды. Я думала о том, как примириться с тем, чего хочу.
Я хочу этого. Именно этого. Без купюр.
Но рядом с этим знанием жил страх — большой, с несколькими голосами.
Первый был голосом Лары: ты умная молодая женщина с карьерой и собственной жизнью. Ты уходишь к человеку на двадцать девять лет старше тебя, который не обещает ни брака, ни верности, который прямо говорит, что может привести
Крошка