другую. Который хочет, чтобы ты была готова носить его детей — без кольца, без статуса, без гарантий.
Второй голос спрашивал тише: а если пожалеешь? Через год, через два — захочешь назад. Работы не будет. Квартиры не будет. Прежней себя тоже.
Но именно здесь начиналось то, чего я не могла объяснить никому. Беременность — его беременность — представала передо мной не как угроза, а как что-то иное. Я превращусь в сосуд для его наследия. Это звучало дико. Это звучало точно.
Третий голос — мой, самый тихий и самый точный — говорил: ты уже решила. В ту первую ночь. Всё остальное — только оформление.
18. Переезд
Контракт был подписан в среду. В четверг утром я подала заявление. Я была ответственной девочкой — отработала положенные две недели.
С Ларой — тяжелее. Три года рядом. Когда я сказала, что съезжаю, она смотрела на меня долго.
— Ты понимаешь, что делаешь.
— Да.
— Он старше тебя на сколько?
— На двадцать девять.
— И не обещает ни брака, ни верности.
— Нет.
— И ты хочешь туда.
— Больше всего на свете.
Лара помолчала. Потом поставила кружку, встала, обняла меня — крепко, молча, по-настоящему.
— Звони, — сказала она в моё плечо. — Когда сможешь.
— Когда смогу.
Мы обе понимали, что это может быть не скоро.
Позже, уже у порога, Лара сказала — тихо, почти себе:
— Знаешь, что меня больше всего пугает?
Я обернулась.
— Что ты там счастлива, — сказала она. — Не терпишь. Не выживаешь. Именно счастлива. И я не знаю, что с этим делать.
Я не нашла ответа.
Потому что она была права.
Чемодан — маленький. Немного одежды, ничего лишнего. Ноутбук я оставила. В телефоне — один контакт: «Господин».
Я стояла в пустой комнате. Вмятины от мебели на ковре. Засохший фикус, который я так и не научилась поливать. Вот вся моя прежняя жизнь. Вмятины и мёртвый фикус. Паники не было. Было как когда разжимаешь долго сжатый кулак — облегчение, почти болезненное.
В первую ночь после переезда я долго не могла заснуть. Ошейник давил. Колокольчики тихо звякали при каждом движении. Я поворачивалась с боку на бок, и каждый раз слышала этот звук — напоминание. Рука сама тянулась к пряжке, проверяла, что он застёгнут.
Я проснулась несколько раз. Один раз от того, что во сне повернула голову, и колокольчик звонко звякнул в тишине. Сердце стукнуло. Потом я вспомнила, где я. И чья я.
На второй неделе я уже не представляла, как засыпать без него. Без тёплой полосы вокруг шеи. Без этого лёгкого, постоянного давления. Без звука, который иногда раздавался, когда я ворочалась во сне.
Однажды он снял ошейник на ночь — просто потому что захотел посмотреть, как я буду спать. Я лежала долго. Шея казалась странно пустой и незащищённой. Я проснулась несколько раз, и каждый раз рука инстинктивно тянулась к горлу — и находила только кожу. К утру я была раздражённой и тревожной.
Когда он надел ошейник обратно утром, я почувствовала облегчение, почти физическое. Как будто что-то встало на место.
19. Подписание
Домработница проводила к тяжёлым дубовым дверям кабинета. Я вошла, запах кожи и табака окутал с первого шага. Тишину кабинета заполнило только мое дыхание и сухое шелестение бумаг — пожилой корпоративный юрист Виктора, в углу за приставным столиком даже не поднял головы. Скучный серый костюм, безучастные глаза. Он здесь как мебель. Или как свидетель.
Виктор ждал в кресле. Расслабленный, спокойный — настолько, что это спокойствие давило сильнее любых угроз.
— Раздевайся, Саша.
Ровно. Буднично. Без пошлости, но и без тени сомнения в праве приказывать.
Внутри меня всё всколыхнулось — стыд, злость, дрожь в коленях. Внутри меня разверзлась
Золотые червячки