Я повернулась лицом к Кико. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза блестели, зрачки расширены — кокс делал их чёрными, бездонными. Я провела ладонью по его груди, чувствуя мышцы под футболкой, твёрдые, напряжённые. Он вздохнул, и его дыхание коснулось моего лица — горячее, с запахом виски и мяты. Я подняла голову, он наклонился, и наши губы встретились.
Первый поцелуй за вечер. Он не торопился. Его губы были мягкими, чуть влажными, пахли тем, что мы пили. Я открыла рот, и его язык скользнул внутрь — неторопливо, пробуя. Я ответила, чувствуя, как его рука скользит по моей спине, спускается к пояснице, сжимает ягодицу через джинсы. Мои пальцы сами вцепились в его волосы — короткие, жёсткие. Я потянула, открывая его шею, и поцеловала туда, где бился пульс.
Краем глаза я видела, что происходит вокруг. Хосе уже расстегнул джинсы Каты, его рука скрылась под тканью, а она закусила губу, не сдерживая стона. Мария сняла топик, оставшись в лифчике, и Моника тут же провела по её груди кончиками пальцев, заставляя её выгнуться.
А Кен остался сидеть на ковре у камина, прислонившись спиной к дивану. Он расстегнул ширинку и медленно водил рукой по члену — не торопясь, почти лениво, но его взгляд был жадным. Он перебегал с одной пары на другую: с Хосе и Каты на Монику с Марией, с них на Тома с Каролиной. А когда я поцеловала Кико, Кен замер и уставился на нас. Никто не обращал на него внимания. Он был один, но не выглядел расстроенным. Просто ждал.
На секунду наши глаза встретились, и он чуть приподнял уголок губ, не прекращая двигать рукой. Я отвела взгляд. Не сейчас. Пусть смотрит. Может, позже он присоединится. А может, останется наблюдателем — кому какая разница. В этой комнате каждый делал то, что хотел.
Я оторвалась от Кико. В голове гудело — от кокаина, от желания, от этой близости, которая сжималась вокруг нас, как пружина. Он смотрел на меня вопросительно, но я улыбнулась.
— Подожди, — прошептала я.
Он не возражал. Я взяла его за руку и повела к свободному дивану в углу, где было меньше света, больше тени от камина. Сзади уже слышались вздохи, влажные звуки поцелуев, шорох снимаемой одежды. Но я не оборачивалась. Я села на диван, потянула Кико за собой. Он опустился рядом, и я положила ногу ему на колено.
— Не торопись, — сказала я.
Он кивнул и просто гладил моё бедро, не поднимаясь выше. Его ладонь была широкой, горячей, пальцы чуть сжимались, когда он проводил по джинсовой ткани, — туда-сюда, медленно, в такт музыке. Я чувствовала это прикосновение даже сквозь плотную ткань: оно отдавалось внизу живота тупым, тягучим теплом. Кожа под джинсами горела, но не от трения — от желания, которое копилось внутри всё сильнее.
Кен, кажется, вздохнул — я услышала этот выдох где-то справа, близко, но не повернулась. Пусть смотрит. Пусть дышит. Мне было всё равно. Вокруг уже начиналось то, для чего мы собрались.
Кто-то выключил свет, и комната погрузилась в полумрак, оставшись только при камине. Пламя вспыхнуло ярче на секунду, потом успокоилось, и тени поплыли по стенам — длинные, изломанные, живые. Лица людей стали мягче, словно стёрлись резкие черты, остались только блеск глаз и скулы, подсвеченные снизу оранжевым. Тела — ближе. Воздух стал гуще, тяжелее, пахло дымом, травкой и чем-то сладковатым — может, её духами, может, моей кожей. Я втянула носом и почувствовала себя частью этого запаха, этого полумрака, этого ожидания.
Окрестности Онежского озера