Кико гладил моё бедро — сначала ниже колена, потом выше, к середине бедра, потом снова вниз. Его пальцы почти не касались ткани, только скользили, и от этого по коже бежали мурашки. Я смотрела на огонь.
Пламя лизало поленья, угли потрескивали, иногда вылетала искра и гасла на лету. Я следила за одной из них, пока она не исчезла в темноте. Внутри у меня тоже что-то тлело — не жарко, не остро, а ровно, как эти угли. Кокс и травка давно перемешались в крови, и я перестала понимать, где моё тело, а где его рука, где музыка, а где стук сердца. Границы исчезли.
Его рука поднималась выше, к поясу джинсов. Я чувствовала, как его пальцы касаются края ремня, скользят по пряжке.
Кто-то выключил свет — остался только камин. Камин горел ярко, хорошо освещая комнату, отбрасывая на стены и потолок живые, пляшущие тени. Они качались в такт музыке, которая всё ещё играла где-то на фоне, — медленной, тягучей, почти невесомой. Лица людей стали мягче, потеряли резкость, остались только блеск глаз и скулы, подсвеченные снизу тёплым оранжевым. Тела — ближе. Воздух стал гуще, тяжелее, пахло дымом, травкой, виски, чьими-то сладкими духами и моей кожей, тем предвкушением, которое уже висело в воздухе.
Я перевела взгляд на комнату. Хосе снял футболку через голову — рывком, открывая торс: смуглый, с твёрдыми мышцами, с дорожкой тёмных волос, уходящей за пояс джинсов. Ката провела ладонью по его груди, я видела, как её пальцы скользят по его соскам, задерживаются, потом спускаются к животу. Их тени на стене сливались: он — крупный, широкий, она — гибкая, извивающаяся, как кошка. Она что-то шепнула ему, он улыбнулся, и его рука легла ей на затылок.
Моника расстегнула лифчик Марии, и тот упал на пол. Мария не прикрылась. Её грудь была маленькой, упругой, с тёмными сосками. Моника наклонилась, поцеловала её в шею, потом спустилась к ключице, потом ниже, к ложбинке между грудей. Мария выдохнула, запрокинув голову. Я видела, как её пальцы впились в плечи Моники, как её грудь поднялась от глубокого вдоха. Моника провела языком по соску — сначала одному, потом другому. Мария застонала — тихо, с задержкой, и её стон потонул в музыке.
Том стянул с Каролины футболку — она помогла, подняв руки. Ткань соскользнула, и Каролина осталась в кружевном лифчике, сквозь который угадывались соски, тёмные, набухшие. Она повернулась к Тому, он взял её за талию, притянул к себе, и они начали целоваться — медленно, с языками, с долгими паузами, во время которых они просто смотрели друг на друга.
Кен поднялся с ковра. Он был один, но не выглядел расстроенным. Он подошёл к Каролине и Тому, встал сзади, положил руки ей на талию, поверх рук Тома. Она выгнулась, откинув голову ему на плечо, и Кен поцеловал её в шею. Том улыбнулся, не отрываясь от её губ. Потом Том взял Каролину за подбородок, развернул её лицо к себе и снова поцеловал, а Кен в это время расстегнул её джинсы — одну пуговицу, потом молнию, потом спустил их вместе с трусиками. Каролина шагнула из них, осталась в одних носках. Её ягодицы блестели в свете камина, округлые, гладкие, с ямочками внизу спины. Кен погладил их, провёл ладонью по её пояснице, и она выгнулась ещё сильнее.
Я смотрела на них, чувствуя, как рука Кико замирает у меня на поясе. Его пальцы остановились на пряжке ремня, не двигались. Я подняла глаза на его лицо. Он смотрел не на Каролину — на меня. В его взгляде не было
Трусики и язычок.