на второй. Под его языком я плавилась, между ног становилось влажно, ночнушка пропитывалась насквозь.
— Ложись, — сказал он, отрываясь от моей груди.
Я поднялась, он помог мне лечь на спину. Белое бельё, пахнущее лавандой, прохладное под лопатками. Я смотрела на него снизу вверх — он нависал надо мной, опираясь на локти. Его член упирался в моё бедро через ткань брюк — твёрдый, горячий.
Он поцеловал меня в губы — жадно, долго, с напором. Я открыла рот, его язык проник внутрь, встретился с моим. Я сосала его язык, дразнила, кусала губы. Руками гладила его спину — мышцы перекатывались под кожей, позвонки выступали на изгибе. Потом скользнула ниже, на поясницу, сжала ягодицы.
Он застонал мне в рот. Отстранился, быстро расстегнул брюки, стянул их вместе с трусами. Член выпрыгнул наружу — твёрдый, большой, с розовой головкой, влажной от капли, которая выступила на кончике. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось от желания.
Я села. Обхватила рукой у основания, провела языком по головке — длинно, смакуя. Вкус знакомый, чуть солоноватый, но свой, желанный. Я взяла головку в рот, посасывая, потом вобрала глубже — насколько могла, не давясь. Двигалась медленно, ритмично, помогая рукой. Он запрокинул голову, застонал.
— Хватит, — прохрипел он, отстраняя меня за плечи. — Я хочу быть внутри тебя.
Он толкнул меня на спину, раздвинул бёдра коленями. Я почувствовала, как головка упирается в мокрую ткань трусиков — там, под кружевом, всё было влажным, готовым, пульсирующим в такт сердцу. Он отдёрнул ткань в сторону, и член скользнул по моим складкам, собирая влагу, дразня вход. Я замерла, вцепившись в простыни.
Он вошёл. Легко — потому что я была мокрой, потому что тело помнило его и хотело. Глубоко — одним плавным, неостановимым движением до самого упора. Я выгнулась, впившись ногтями ему в спину, раскрыла рот, чтобы вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырвался тихий стон. Не больно. Ни капли. Только полнота, жар, теснота — такая сладкая, что темнело в глазах. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, как мои мышцы сжимаются вокруг него, как каждый миллиметр его ствола трётся о мои стенки.
Он замер. Не двигался. Даже не дышал несколько секунд. Только смотрел на меня сверху вниз — изучал моё лицо, искал признаки боли или страха. Я смотрела в ответ, облизнула пересохшие губы, провела ладонью по его груди, чувствуя, как колотится сердце.
— Не больно? — спросил он тихо, хрипло, почти беззвучно. — После вчерашнего...
Голос у него дрожал. Я поняла, что он боится за меня. Боится сделать больно. И от этого страха внутри меня разлилось ещё больше тепла.
— Нет, — ответила я, глядя ему в глаза. — Не больно.
Я пошевелила бёдрами — чуть-чуть, проверяя. Член дёрнулся внутри, и мы оба застонали. Он закрыл глаза на секунду, потом открыл.
Он начал — медленно, почти выходя, и снова погружаясь. Я чувствовала, как головка трётся о стенки, как ствол раздвигает мышцы, как внутри становится всё горячее. Я обвила его ногами, притянула ближе, и он задвигался быстрее, глубже, ритмичнее. Тихие влажные хлопки в такт его толчкам.
Я смотрела на его лицо — сосредоточенное, с закрытыми глазами, с капелькой пота на виске. Губы чуть приоткрыты, дыхание сбитое, частое. Мне хотелось смотреть на него вечно. Но тело требовало другого.
— Сильнее, — попросила я.
Он ускорился. Бёдра бились о мои, член входил резко, глубоко. Стон поднялся из груди, но я закусила губу — слишком тонкие стены, отец рядом. Он прижал ладонь к моему рту, и я не стала отталкивать. Впилась зубами в его
Полынь