скатерть, от запаха его одеколона, который я чувствовала даже сквозь аромат жареной утки и дорогого вина. Душно от притворных улыбок, оттого что я должна была смотреть на отца, кивать, пить шампанское маленькими глотками, а внутри всё горело — от предвкушения, от воспоминаний прошлой ночи, от того, что под столом моя босая ступня тянулась к его ноге.
Отец сидел во главе стола, довольный, чуть выпивший, в хорошем настроении. Он произносил тосты: «За мою дочь, за её совершеннолетие, за её будущее в Англии». Я улыбалась, поднимала бокал, делала крошечный глоток — мне нужна была ясная голова, не хотелось опьянеть раньше времени. Антон сидел напротив меня, через два прибора. Белая рубашка с закатанными рукавами открывала сильные предплечья с тёмными волосками, пальцы длинные, уверенные, без колец. Он не смотрел на меня в упор — только краем глаза, когда отец отворачивался, когда Мишель подливала себе вина, когда Пьер, сегодня в безупречной форме, невозмутимый, словно ничего не произошло, менял тарелки. Но я ловила каждое его движение. Каждый поворот головы. Каждое прикосновение пальцев к краю бокала.
Я сидела в коротком льняном платье цвета пыльной розы, лёгком, почти невесомом. Волосы собрала в небрежный пучок, открывая шею. Знаю, что он смотрит на эту шею. Знаю, что он помнит, как целовал её вчера. Под столом я сняла туфлю — босоножку на тонкой шпильке — и вытянула ногу. Ступня коснулась его голени. Он вздрогнул — едва заметно, но я почувствовала, как напряглись мышцы под тканью брюк. Я провела пальцами ног вверх, по икре, по колену. Он не отдёрнул ногу. Тогда я поднялась выше, до бедра. И почувствовала, как его рука опустилась вниз, накрыла мою ступню, сжала лодыжку, погладила большим пальцем. Тайный, липкий, опасный танец под звуки звенящих вилок и тостов отца.
— Инесса, ты какая-то задумчивая, — заметила Мишель, вонзая вилку в салат из морепродуктов. Её взгляд скользнул по мне — оценивающий, холодный.
— Просто устала, — ответила я, убирая ногу под стол. — Вчера был долгий день.
Отец посмотрел на меня мягко, по-отечески: «Девчонки, день рождения — отойдёт. Завтра выспишься». Я улыбнулась, кивнула, но краем глаза глянула на Антона. Он чуть качнул головой — едва заметно, из стороны в сторону. «Терпи». Я терпела.
Ужин тянулся бесконечно. Салаты, горячее, сырная тарелка, красное вино, белое вино, коньяк для мужчин. Отец рассказывал какие-то истории про бизнес, Мишель смеялась через раз, Пьер бесшумно убирал тарелки. Я сидела, улыбалась, кивала, чувствуя, как между ног пульсирует от напряжения. Там, под платьем, было влажно — просто от близости его взгляда, от того, что мы знали, чего ждём после. Когда никто не увидит.
Когда подали десерт — торт с взбитыми сливками, клубникой и шоколадной глазурью, отец вдруг полез обниматься. Чмокнул меня в щёку, сказал всем, какая я умница и красавица, какой он гордый. В его глазах стояли слёзы — редкие, настоящие. Мне на секунду стало стыдно за то, что я задумала. Но только на секунду. Потом я снова посмотрела на Антона, и стыд ушёл, сменившись жаром.
Мишель достала телефон, сделала селфи на фоне торта, потом ещё одно, потом третье. Я позировала, улыбаясь, стараясь не смотреть на Антона. Но уголками глаз видела, как он пьёт коньяк, как облизывает губы, как его кадык двигается при глотке.
Я поднялась к себе. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я заперла дверь, скинула платье — оно упало на пол лужей розовой ткани. Туфли отлетели в угол. Я на цыпочках прошла в ванную, включила воду — едва тёплую, почти прохладную, чтобы остудить
Ларик