Встала под струю, закрыла глаза. Вода стекала по лицу, по шее, по груди, по животу, между бёдер. Там всё ещё пульсировало — от его взглядов, от его пальцев под столом, от того, что я знала, что сейчас будет. Я намылила мочалку нейтральным гелем — без запаха, чтобы не пахнуть цветами или фруктами. Хотела, чтобы пахло только мной, только чистотой. Тщательно промыла кожу — под мышками, на шее, между ног, где было особенно влажно. Сполоснулась, вытерлась мягким полотенцем, растирая кожу до лёгкого покраснения, до мурашек.
Надела короткую шёлковую ночнушку — белую, почти прозрачную, с кружевом по краю декольте и подолу. Тонкие бретельки, сквозь ткань угадываются соски — они уже затвердели от воздуха, от предвкушения. Надела под неё кружевные трусики — белые, почти невесомые. Волосы оставила влажными, распущенными, они падали на плечи и спину мокрыми прядями, холодили кожу. Никакой косметики, только чистое лицо, чуть покрасневшие после душа губы.
В коридоре было темно и тихо. Я ступала босиком по холодному полу — паркет слегка поскрипывал, но я знала, где наступать, чтобы не шуметь. Отец спал в конце коридора, Мишель рядом с ним. Их дверь была закрыта. Я прошла мимо, затаив дыхание, прошла мимо своей спальни, остановилась у его двери.
Секунда колебания. А потом я толкнула дверь.
Не заперто.
В комнате горел только ночник на тумбочке — тусклый, тёплый свет, в котором всё казалось мягким, интимным. Шторы задёрнуты. Пахло его одеколоном, тем же, что и за ужином, и ещё чем-то свежим, мыльным — он тоже принимал душ, я чувствовала.
Он сидел на краю кровати. Уже без рубашки — только брюки, расстёгнутые на верхнюю пуговицу, босиком. Его торс в тусклом свете казался вылепленным из камня: широкие плечи, твёрдая грудь с тёмными сосками, дорожка волос, уходящая за пояс, сильные руки, которые я помнила на своём теле. Увидел меня — и улыбнулся той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. Протянул руку.
— Иди сюда.
Я подошла. Он взял меня за пальцы, притянул к себе, усадил на колени — боком, так, что ночнушка задралась, открывая бёдра. Его руки легли на мою талию — горячие, уверенные, с длинными пальцами, которые я чувствовала даже сквозь тонкий шёлк. Он обнял меня, прижал к груди, уткнулся носом в мои влажные волосы и глубоко вдохнул — я ощутила, как его грудная клетка расширилась, как тёплый воздух коснулся моей шеи.
Я знала, что он чувствует: запах чистоты, воды, моего мыла без отдушек, и, наверное, что-то ещё — то, что исходило от самой меня, от возбуждения, которое уже сочилось сквозь кожу. Он замер на секунду, не двигаясь, только дышал — ровно, глубоко, уткнувшись в мои волосы. Потом провёл ладонями по моей спине, вверх-вниз, медленно, словно отогревая. Моя кожа была прохладной после душа, а его руки — жаркими, как печь. Я поёжилась, но не от холода — от контраста, от удовольствия.
Он прижал меня крепче, и я почувствовала, как его член твердеет под тканью брюк, упираясь мне в бедро. Я сама была мокрой, и ночнушка уже промокла внизу. Мы не сказали ни слова. И не нужно было.
Он поцеловал меня в шею — чуть выше ключицы, там, где бьётся пульс. Губы горячие, язык влажный. Я выгнулась, закусила губу, чтобы не застонать. Ночнушка соскользнула с плеча, открывая грудь — сосок сразу стал твёрдым, натянутым. Он провёл по нему большим пальцем, потом наклонился и взял в рот. Я вцепилась в его волосы, запрокинула голову. Он сосал медленно, с нажимом, посасывая в такт моему дыханию. Потом перешёл
Случай в кино 4 (загородный дом)