снизу вверх, чувствуя, как он вздрагивает. Потом взяла в рот.
Глубоко, насколько могла. Он был огромным — я не могла взять больше половины, но старалась, вбирала, выпускала, вбирала. Он положил руку мне на затылок — не давил, не толкал, просто держал, большими пальцами гладил виски. Я сосала, ритмично, быстро, чувствуя, как под языком пульсирует жилка. Слюна смешивалась с его смазкой, становилось скользко, и я брала глубже, пробуя, насколько могу. Он застонал — низко, горлово, и от этого стона у меня внутри всё сжалось.
Мишель шевельнулась на кровати. Я видела её краем глаза — она подползла к краю, встала на колени на пол рядом со мной, плечом к плечу. Её голое тело было горячим, она пахла духами и возбуждением. Её рука легла на мою спину, погладила.
— Дай и мне, — прошептала она, и я выпустила член.
Она взяла его в рот — глубоко, сразу, как умела только она. Я смотрела, как её губы обхватывают чёрный ствол, как она вбирает его почти до основания, как её щёки втягиваются. Она работала языком, облизывала головку, потом выпустила.
Потом мы начали вдвоём. Я сосала головку, она лизала яйца. Потом она брала глубоко, а я облизывала ствол, проводила языком по вздутым венам. Наши языки встречались на его коже, наши руки переплетались на его бёдрах. Мишель иногда целовала меня в щёку, в уголок губ, и я отвечала. Это было безумно, грязно, возбуждающе — мы вдвоём, две женщины, делящие одного мужчину, делящие его член, его возбуждение.
Пьер гладил нас по головам, по шеям. Его дыхание сбивалось, он тихо постанывал. Я чувствовала, как его член становится твёрже, пульсирует чаще. Но он не кончал — сдерживался.
Потом я выпрямилась, встала с колен. Колени затекли, но я не обращала внимания. Сняла футболку через голову — ткань скользнула по лицу, зацепилась за серьгу, и я дёрнула, чтобы не порвать. Бросила на пол. Расстегнула джинсы, стянула их вместе с трусиками — мокрыми, липкими, они полетели на ковёр. Осталась нагой. Кожа горела, соски затвердели от их взглядов, от того, что я делала по своей воле.
Мишель продолжала сосать одна. Её голова ритмично двигалась, волосы падали на лицо, она откидывала их назад, не прерываясь. А я стояла рядом, и вдруг Пьер повернулся ко мне. Протянул руку, взял за талию — его пальцы были горячими, чуть шершавыми, они сжали мою кожу, и я вздрогнула. Он притянул меня к себе — рывком, но не грубо, а уверенно, как будто давно знал, что я буду стоять перед ним нагая.
Я оказалась прижатой к его груди. Моя грудь — к его груди. Голая к голой. Белое на чёрном — как костяшки домино, которые щёлкают друг о друга перед тем, как упасть. Его кожа была горячей, гладкой, пахла мылом и немного потом, и чем-то ещё — глубоким, мужским, от чего у меня закружилась голова. Я чувствовала его сердце — билось ровно, сильно. Моё колотилось где-то в горле, в висках, между ног. Соски касались его груди, и от этого трения по телу бежали мурашки.
Я подняла голову, чтобы видеть его лицо. Он смотрел на меня — тёмные глаза, почти чёрные, блестели в полумраке. Лёгкая щетина на подбородке. Ослепительная улыбка, которая мелькнула и исчезла, оставив серьёзное, внимательное выражение.
Он наклонился и поцеловал меня.
В первый раз я целовалась с негром. Да ещё с шофёром отца. С мужчиной, которого раньше считала почти мебелью — чёрное тело, которое возит отца и трахает мачеху. Я думала, что буду брезговать, что почувствую отвращение. Но не почувствовала. Ни
Шесть ангелочков распустили крылья