теперь тащусь на восьмой этаж за ними, как идиотка.
Он ничего не сказал, но я почувствовала, что он улыбнулся — краем губ, чуть заметно. Или мне показалось.
Я украдкой посмотрела на него в отражении. Он стоял ровно, слегка расставив ноги, руки в карманах брюк. Пиджак был расстегнут, и под ним я увидела темно-серую футболку, обтягивающую широкую грудь. Он был не просто худым — он был сильным. Я заметила, как перекатываются мышцы под тканью, когда он чуть меняет позу.
Он снова посмотрел на меня. На этот раз взгляд задержался дольше. Я видела его глаза в отражении — светлые, почти прозрачные, с темным ободком вокруг радужки. В них не было ни интереса, ни осуждения. Только спокойное, равнодушное наблюдение. Как будто он рассматривал предмет интерьера.
От этого равнодушия мне стало обидно. И почему-то еще сильнее захотелось, чтобы он посмотрел на меня по-другому.
Лифт дернулся на пятом этаже, и у меня ёкнуло сердце. Потом еще раз — на седьмом. А на восьмом он дернулся так сильно, что я не удержалась на ногах и прижалась спиной к стене.
Двери не открылись.
Я нажала кнопку вызова своего этажа — ничего. Нажала еще раз — тишина.
— Странно, — пробормотала я, чувствуя, как паника начинает подниматься откуда-то из живота.
Я обернулась к нему. Он нахмурился, подошел к панели и нажал кнопку двенадцатого этажа. Потом — вызова диспетчера.
Ничего.
— Похоже, застряли, — сказал он спокойно. Так спокойно, будто это случалось с ним каждый день.
— Как застряли? — мой голос прозвучал пискляво, и я возненавидела себя за это.
Он нажал кнопку связи еще раз. Из динамика раздался шипящий звук, потом голос — сонный, недовольный:
— Диспетчерская.
— Лифт номер три, застряли между седьмым и восьмым. — Он говорил четко, с легкой властной ноткой, от которой у меня почему-то снова сжалось внутри. — Два человека. Оцените время.
— Авария, — после паузы ответил диспетчер. — Минут сорок, не меньше. Бригаду вызвали, ждите.
Связь оборвалась.
Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сорок минут. В лифте. С ним.
Он повернулся ко мне, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по вырезу свитера — и задерживается там, где ткань облегает грудь.
— Придется подождать, — сказал он.
Я услышала:
— Придется... пососать.
Глаза у меня распахнулись. Я уставилась на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к шее, к груди. Сердце забилось где-то в горле, и я не могла выдохнуть.
Он смотрел на меня спокойно, чуть приподняв бровь — словно ждал ответа. Но я не могла ответить. Потому что в голове у меня уже была совсем другая картинка: я на коленях, его руки в моих волосах, и я делаю то, что он сказал. То, что я никогда не делала.
— Что? — переспросила я, еле шевеля губами.
— Подождать, — повторил он. — Сорок минут. Ничего страшного.
Подождать. Он сказал «подождать». Конечно, он сказал «подождать».
Я кивнула, сжимая лямки рюкзака так, что побелели костяшки. И отвернулась к дверям, чтобы он не видел моего лица.
Потому что если бы он увидел, он бы понял все.
Я стояла лицом к дверям, вцепившись в лямки рюкзака, и пыталась привести дыхание в порядок. Сорок минут. Всего сорок минут. Я справлюсь. Я просто не буду на него смотреть, не буду думать о том, как он пахнет, не буду вспоминать, что мне померещилось в его словах.
Но тишина в кабине была тяжелой, почти осязаемой. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное — и свое — сбивчивое, слишком частое. Я слышала, как гудит вентиляция где-то над головой, и как где-то далеко, за
Вика. Первый выход. (Апокрифы заведения фрау Дорт)