рту появился металлический привкус собственной крови, но я лишь сильнее вжимался затылком в шершавое дерево столба, беззвучно умоляя о продолжении. Это было очищение через агонию: с каждым новым рубцом из меня вытекала старая жизнь, мои сомнения, мои жалкие попытки сохранить достоинство.
Жрица внезапно остановилась. Тишина, ворвавшаяся в комнату, показалась оглушительной. Я услышал её приближение — шорох ткани, едва уловимый скрип кожи её сапог. Она подошла вплотную, и я почувствовал, как её ледяные пальцы, контрастируя с моей пылающей кожей, медленно прочертили линию вдоль свежего шрама. Этот холод был слаще любого поцелуя. Она наклонилась, и её дыхание коснулось моей шеи, вызывая новую волну дрожи.
— Ты почти пуст, — прошептала она, и в её голосе я услышал странное, пугающее одобрение. — Старое «я» мертво. Теперь ты — сосуд, готовый принять истину.
Она отошла к алтарю и вернулась, держа в руках чашу из темного металла. На её дне плескалась густая, почти черная жидкость, источающая тяжелый аромат мака и переспелых гранатов. Жрица поднесла кубок к моим губам.
— Пей, — приказала она.
Я жадно приник к краю чаши. Напиток оказался густым, горько-соленым и обжигающим, как расплавленный свинец. С первым же глотком по моим венам разлился ледяной холод, мгновенно сменившийся невыносимым жаром. Стены святилища поплыли, потолок обрушился в бездну, и я почувствовал, как тьма, дремавшая на дне кубка, окончательно и бесповоротно поглощает мою душу. В этот миг я осознал: то, что выйдет из этой комнаты, больше никогда не назовет себя мужчиной. Это будет лишь тень, принадлежащая Им.
Резкий металлический щелчок отозвался в моей затуманенной голове оглушительным выстрелом. Тяжелые стальные браслеты разомкнулись, освобождая затекшие, онемевшие запястья. Без поддержки столба я едва не рухнул на каменный пол — ноги не держали, превратившись в вату, а в висках гулко стучала отравленная зельем кровь.
— Склонись, — прозвучал надо мной ледяной, непреклонный голос жрицы.
Я не просто выполнил приказ — я обрушился на четвереньки, ломая собственное тело. Свежие рубцы на спине натянулись, взрываясь новой волной жгучей боли, но в моем одурманенном мозгу эта боль ощущалась как высшая милость. Пыльный, холодный пол святилища принял меня. Я пополз вперед, пресмыкаясь, как побитый, но бесконечно преданный пес.
Перед моим лицом застыли её высокие сапоги из безупречной, лоснящейся черной кожи, пахнущие воском и дорогой победой. Я припал к ним, жадно, исступленно впиваясь губами в холодный кожаный носок, втираясь лицом в пыль на её подошвах. В этот момент в моей вселенной не существовало ничего, кроме этих сапог. Это был мой алтарь, моя новая, единственная истина. Я лобызал кожу, ловя губами каждый изгиб, словно вымаливал право просто дышать с ней в одной комнате.
На секунду жрица замерла, позволяя мне упиваться моим унижением. Затем я почувствовал, как твердый носок сапога грубо, но беззлобно толкнул меня в подбородок, заставляя поднять голову.
— Хорошо, — в её голосе скользнуло сытое, ледяное удовлетворение. — Ты усвоил урок. Ты наконец-то понял свое место... Вон отсюда. Следующий!
Она потеряла ко мне всякий интерес, отвернувшись к алтарю. А я, шатаясь и собирая по полу свои вещи, побрел к выходу, унося на губах горький вкус кожи и Черного причастия, которое навсегда выжгло во мне человека.
На пороге, в тусклом свете коридора, меня уже ждали Рита и Маша. Они смотрели на меня с улыбкой — так смотрят на дрессированного зверя, который наконец-то научился прыгать сквозь горящий обруч.
Глава 19
С того памятного дня вся моя жизнь превратилась в сплошной, непрерывный ритуал служения. Каждое поручение моих госпож я выполнял с маниакальной, почти пугающей тщательностью, граничащей с религиозным экстазом.
Dog Show