Я с трудом пытался сдержать рвотный рефлекс. Тело горело от возбуждения унижением, член стоял, но я не смог удержать эту гадость во рту и блеванул. Прямо на чистый пол.
В гостиной повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь моим хриплым, унизительным кашлем. Я стоял на четвереньках, распластавшись в луже собственного позора, из носа текла слизь, глаза слезились от рези.
Холодное лицо Инги исказилось такой гримасой ярости, что она мгновенно потеряла всю свою аристократичную красоту. Она превратилась в разъяренную фурию.
— Грязная... тупая скотина! — её голос сорвался на визг.
Тяжелый каблук её туфли с размаху врезался мне в челюсть. В глазах вспыхнули искры, во рту разлился солоноватый вкус крови.
— Пошел вон! Вон отсюда, животное! — Инга брезгливо отпрянула, разглядывая испорченную обувь. — Я уничтожу Машенцию! Я засужу её! Она подсунула мне недрессированный скот!
Я не помнил, как собирал свои вещи, как натягивал одежду дрожащими руками, давясь слезами и рвотными позывами. Меня трясло в лихорадке. Я подвел их. Я подвел своих госпож. Я оказался бракованным. Порченым. Грязным животным, которое не смогло сдержать собственные рефлексы ради высшей цели.
Когда я вышел из подъезда элитной многоэтажки, ночной воздух полоснул по лицу холодным лезвием. У обочины, припаркованная прямо на тротуаре, стояла их машина. Черная, блестящая, похожая на затаившегося хищника.
Заднее стекло медленно опустилось. Из полумрака салона на меня взглянули глаза Маши — холодные, пустые, не выражающие ничего, кроме расчетливого разочарования. Рядом я увидел хищный оскал Риты.
— Иди сюда, — негромко произнесла Маша. Всего два слова, но в них было столько тяжелой, непререкаемой власти, что мои ноги на мгновение онемели.
И в этот момент что-то внутри меня лопнуло. Остатки рабской преданности были затоплены первобытным, звериным ужасом. Я понял: сейчас меня не просто будут наказывать. Меня будут ломать окончательно. Перекраивать то, что осталось от моей души, без наркоза и жалости.
Я не выбирал направление. Я просто рванул с места, вкладывая в этот бег все силы, которые еще оставались в моем истерзанном теле. Слышал, как хлопнули двери машины, как застучали по асфальту каблуки Ритиных сапог.
— Стой, мразь! — донесся сзади её яростный крик. — Ты только хуже себе делаешь!
Я нырнул в узкий, плохо освещенный переулок, петляя между мусорными баками. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Клеймо над сердцем, казалось, горело огнем, выжигая плоть. Мне казалось, что я смогу, что я спрячусь в городских джунглях...
Но я недооценил Машу.
Она возникла передо мной внезапно, словно соткалась из самой тени кирпичной стены. Я попытался затормозить, поскользнулся на мокром бетоне и едва не врезался в неё. Рита уже перекрыла выход из переулка сзади, тяжело дыша и сжимая в руках кожаный поводок.
Маша не кричала. Она даже не выглядела рассерженной. Она смотрела на меня с пугающим спокойствием ученого, наблюдающего за дергающейся в агонии подопытной крысой.
— Бегство — это тоже рефлекс, Кирилл, — тихо сказала она, делая шаг навстречу. — Мы и это исправим.
Я хотел что-то крикнуть, умолять, завыть, но она была быстрее. Её рука метнулась вперед — резкое, выверенное движение, которое я уже видел однажды. Её пальцы, холодные и твердые, словно стальные зажимы, с хирургической точностью сомкнулись на моем кадыке.
Мир мгновенно схлопнулся. Горло парализовало, кислород перестал поступать в легкие, а в мозг ударила острая, ослепляющая вспышка боли, смешанной с каким-то странным оцепенением. Сознание начало стремительно гаснуть, превращаясь в густой черный кисель. Последнее, что я почувствовал — как мое обмякшее тело подхватывают сильные руки Риты, и как Маша холодными губами шепчет мне прямо в ухо:
Супружеские игры (продолжение)