старой крови и того самого душного ладана, который использовали во время «Черного Причастия».
Тело было тяжелым, словно налитым свинцом. Я лежал на холодном бетонном полу, руки и ноги были разведены в стороны и натянуты цепями, закрепленными в стенах подвала. Свет единственной тусклой лампы под потолком резал глаза.
В углу послышался шорох.
— Проснулся? — голос Риты прозвучал совсем рядом. Я услышал характерный свист рассекаемого воздуха — она пробовала на вес тяжелую, пропитанную солью плеть. — Маша сказала, что обычные методы на тебя больше не действуют. Ты оказался слишком строптивым «инструментом». Придется делать глубокую калибровку.
Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий, сиплый хрип. Кадык все еще болел после удара Маши. Я посмотрел на железную дверь подвала и понял: отсюда я выйду либо идеальным рабом, либо не выйду совсем. И, к своему ужасу, я понял, что больше всего на свете боюсь второго варианта.
— Начинай, — донесся из темноты спокойный голос Маши.
Первый удар плети разорвал тяжелую тишину подвала. И мою кожу.
Воздух свистнул, и следом за ним по груди полоснула полоса белого пламени. Боль была острой, жалящей, но вместе с ней в кровь хлынул мощный коктейль из адреналина и эндорфинов. Ехидная, почти животная улыбка Риты, мелькавшая в свете тусклой лампы при каждом замахе, раздувала во мне искру извращенной страсти. Я чувствовал, как по телу стекают горячие капли крови, и это лишь подстегивало мое безумие. Тяжелая, темная пульсация в паху стала невыносимой — мой член встал, натягивая ткань белья, приветствуя каждый новый удар как высший дар.
— Смотри-ка, Маш! — Рита зашлась коротким, лающим смешком, не прекращая экзекуцию. — Наша зверушка в восторге. Тебе нравится, ничтожество? На, получай еще! Попробуй это на вкус!
Она била ритмично, с оттяжкой. Каждый удар впечатывал меня в холодный бетон, но я лишь судорожно выгибался, ловя губами воздух и захлебываясь в собственном стоне, который давно превратился в скулеж наслаждения. Я был на пике. Я был в экстазе от своего падения.
— Ты напрасно думаешь, что это будет продолжаться вечно, — ледяной, почти скучающий голос Маши донесся из самого темного угла подвала.
Рита мгновенно остановилась. Тяжело дыша, она опустила плеть, с которой на пол капало красное.
Маша вышла в круг света. В её руках был длинный провод, тянущийся куда-то к розетке у стены. Она держала прибор за пластиковую рукоять, и я увидел тонкое, серое металлическое жало.
— Мазохист тащится лишь до тех пор, пока степень воздействия не превысила его биологический предел, — методично, словно читая лекцию в университете, произнесла она. — Пока мозг способен конвертировать сигналы о повреждении тканей в эйфорию. Но есть грань, Кирилл. Грань, за которой эротика превращается в чистую, нефильтрованную агонию.
Я ощутил знакомый с детства, странно неуместный здесь запах канифоли. На мгновение перед глазами вспыхнула картинка: отец сидит за столом, чинит старое радио, и в воздухе вьется этот сизый, сладковатый дымок...
— Сигарета, которой тебя прижигала Рита — это игрушка, — продолжала Маша, медленно приближая жало паяльника к моему лицу. От него исходил сухой, вибрирующий жар. — Пепел быстро остывает. Он едва прокусывает эпидермис. Но металл... У металла огромная теплоемкость. Он не остынет, когда коснется твоей плоти. Он будет уходить вглубь, слой за слоем, плавя жир, сжигая мышцы и заставляя твою кровь закипать в сосудах.
Она остановила жало в нескольких сантиметрах от моего глаза. Я видел, как воздух дрожит от температуры.
— Твои нервные окончания просто сгорят, не успев подать сигнал о наслаждении. Твое тело не выдаст тебе эндорфинов, Кирилл. Оно просто уйдет в глубокий, черный шок.
Любовь странная штука!