Ты не будешь «тащиться». Ты будешь молить о смерти, потому что паяльник — это не про секс. Это про разрушение материи.
Она едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любого удара плетью.
— Давай проверим, где заканчивается твоя «страсть» и начинается твой животный ужас.
Маша медленно перевела взгляд на мой эрегированный член, а затем плавно опустила паяльник ниже, к моему животу.
— Рита, придержи его голову. Я не хочу, чтобы он откусил себе язык слишком быстро.
Маша сделала выдох, её пальцы на рукояти паяльника сжались чуть крепче. Жало, раскаленное до вишневого свечения, было в паре сантиметров от моей кожи. Я чувствовал, как волоски на животе скручиваются от невыносимого жара. Я закрыл глаза, готовясь к тому, что сейчас моя личность окончательно расплавится, как пластмасса.
— Прощайся с человеческим, Кирилл, — прошептала она, и я услышал тихое шипение нагретого металла.
В этот момент тяжелая стальная дверь подвала с грохотом распахнулась.
В проеме показалась Аня. Её лицо, обычно спокойное и расчетливое, было белым, как мел. Она тяжело дышала, а в руках сжимала телефон, экран которого дрожал в её дрожащих пальцах.
— Маша! — её голос сорвался на визг. — Они здесь! Я видела их фургон у ворот. Они перерезали кабели, интернет отключился, сигнализация мертва! Они выбили ворота, это «Щит»!
Маша замерла. Жало паяльника дернулось, слегка коснувшись моего живота. Я буквально закричал от боли. Но Маше было все равно. В её глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на страх, но оно тут же сменилось ледяной яростью.
— Сволочи... — прошипела она, бросая паяльник на пол. Прибор с глухим стуком упал, обжигая бетон и распространяя едкий запах горелой пыли.
— Уходим через канализацию, быстро! — закричала Рита, отбрасывая в сторону плеть. Она даже не взглянула на меня, на свою «игрушку», которая еще секунду назад была центром её внимания. — Нам нельзя здесь оставаться!
Маша бросила на меня последний, исполненный холодного презрения взгляд. В этом взгляде не было жалости, только досада — как смотрят на сломанный, ненужный инструмент, который приходится выбросить, чтобы спастись самому.
— Рита, Аня, за мной! — скомандовала она.
Три пары ног — быстрые, уверенные, — простучали по бетонному полу и скрылись в темноте служебного коридора за стеллажами. Хлопнула потайная дверь.
И в подвале воцарилась гробовая тишина.
Я остался один. Прикованный цепями к холодной стене, с разорванной на груди кожей, с ноющим кадыком и свернувшимся в тугой узел ужасом в животе. Я слышал, как где-то наверху, в доме, раздаются тяжелые шаги — не такие, как у моих госпож. Это были грубые, уверенные шаги солдатских сапог. В воздухе запахло озоном и чужим присутствием.
Я был брошен. Мои богини бежали, оставив меня здесь — раненого, обезоруженного и, кажется, готового к встрече с теми, кто носил белый щит на своих шевронах.
В темноте подвала я забился в цепях, чувствуя, как вместе с тишиной на меня накатывает осознание: моя «религия» рухнула. Я больше не раб Маши. Но кто я теперь? И что те, новые люди, сделают с тем, что от меня осталось?
Где-то наверху с треском выломали входную дверь.
Я зажмурился, вслушиваясь в приближающийся лязг металла.
Внезапный, оглушительный треск выбил из меня остатки сознания. Дверь, казалось, просто испарилась, разлетевшись на щепки под напором чего-то нечеловечески сильного. В камеру вбежало несколько солдат. Среди этого столпотворения я почувствовал, как кто-то сильный, но одновременно грубый, освобождает меня от цепей. Ощущение чужого прикосновения было почти таким же отвратительным, как их последние пытки, но теперь это было другое отвращение – отстраненное, брезгливое.
Надо мной склонилось лицо. Мужчина в военной форме, его глаза были холодны
Лето