нее этого было мало — слишком мало после того, что она испытала. Она лежала рядом с ним, уставшая, но не в силах уснуть, думая о толстом, длинном, пульсирующем члене, который ждал внизу, на диване.
Степан лежал в темноте гостиной, медленно гладя свой все еще твердый член, и улыбался в темноту. Он знал женщин. Знал, что ни одна не остается равнодушной, когда видит его. Эта — особенно. Она будет бороться. Будет ненавидеть себя и его. Но в конце концов придет. И когда придет — это будет сладко, очень сладко.
Он закрыл глаза и стал ждать.
Бильярд в канун Старого Нового года
Дмитрий закончил причесываться и спустился вниз, пока Елизавета еще была в душе. Он спал плохо — всю ночь ему снились тревожные, путаные сны, в которых его жена и брат сливались в одном, запретном, возбуждающем видении. Он поцеловал жену утром, заметив, что она выглядит усталой, с темными кругами под глазами — словно и она не спала.
На кухне Степан уже сидел за столом, читая спортивную страницу утренней газеты. Он был одет только в потные спортивные штаны, которые обтягивали его мощные бедра и выдавали внушительный бугорок даже в расслабленном состоянии. Глаза Степана были слегка красными — видно, никто из них этой ночью толком не спал.
Дмитрий налил себе кофе, подошел к раздвижной стеклянной двери и посмотрел на горизонт. Вдалеке виднелись огни города. Он поправил очки, собрал все свое мужество и повернулся к брату.
— Степан, — сказал он тихо, но твердо. — Я хочу, чтобы ты знал: я считаю твое поведение прошлой ночью отвратительным и аморальным. Если ты когда-нибудь попробуешь сделать что-то подобное снова, я попрошу тебя уйти.
Степан поднял глаза от газеты. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение — слабый младший брат наконец-то осмелился противостоять ему. Но потом он улыбнулся — спокойно, почти ласково.
— Прости, Дима, — сказал он. — Я был не прав. Я был пьян, возбужден и вел себя как последний придурок. Я знаю, что Елизавета меня не любит, и я обещаю — с этого момента я буду относиться к ней с уважением. По-настоящему.
Дмитрий вздохнул с облегчением. Он поблагодарил брата и ушел на работу, поцеловав жену на прощание.
Елизавета спустилась позже. Она надела свою розовую униформу официантки и зашла на кухню за кофе. Степан сидел за столом почти голый, широко расставив ноги, и его огромный бугорок под тонкой тканью был невозможен не заметить. Она постаралась не смотреть, но ее глаза все равно скользнули туда — и она почувствовала, как внутри снова вспыхнуло что-то горячее и стыдное.
Она достала из холодильника молоко и вдруг замерла, глядя на толстый, длинный огурец, лежавший на полке. Ее пальцы невольно потянулись к нему, обхватили грубую кожу... Она быстро взяла молоко и закрыла дверцу, чувствуя, как щеки горят.
Позже, уже в машине, по дороге на работу, она достала из сумки банан — большой, спелый, длинный. Посмотрев на себя в зеркало заднего вида, она поднесла его к губам... и вместо того чтобы откусить, медленно, почти гипнотизированно, затолкала его глубоко в рот, чувствуя, как он наполняет ее, как щеки растягиваются. Она застонала тихо, представив на мгновение совсем другое... Потом вынула банан, раздавила его в кулаке от злости на себя и поехала дальше.
Остаток недели прошел относительно спокойно. Степан объявил, что уедет к концу января, и Елизавета, казалось, стала счастливее — хотя на самом деле внутри нее бушевала настоящая буря. Она старалась избегать его, но когда это было невозможно, вела себя подчеркнуто вежливо — приносила
В красных тонах