Суббота. Какой безумный, сумасшедший день. Шесть недель ада, а потом — суббота.
Началось довольно обыденно. Я решил дать этому шанс. Может, я и дурак, но хотел поверить Шелли. Вся эта история с контрактом никогда не должна была зайти так далеко. У меня всё ещё оставалось много вопросов: третий раз, когда она встретилась с парнем, оскорбления, угроза разводом. Я выслушал оправдания, но они не могли изменить уже сделанного. Просто немного облегчали.
Как ни крути, первым облажался я. С этим было тяжело смириться. Я изменил, и настоящего оправдания этому не было. Я запустил себя, и это тоже стало причиной многих проблем. Я непростительно затупил в момент подписания контракта, плюс та неадекватная моя реакция в первое ее возвращение.
Сейчас у нас были трудности, но я уже не считал их безнадёжными. Поэтому да, я собирался сделать всё возможное, чтобы всё наладить.
А это означало, что я возвращаюсь в главную спальню. Семь утра, и вместо того, чтобы спать, я перетаскивал вещи.
Дети не дураки. Молодые, невинные, наивные, даже невежественные, но редко — дураки. У меня было двое помощников, которые таскали мою одежду вниз.
— Ты больше не злишься на маму? — спросила Эрин.
— Эрин! — одёрнул её Эрик.
— Но он же переезжает обратно, — объяснила дочь, неся охапку одежды.
— Мама сказала ничего не говорить, — напомнил брат.
Эрин показала ему язык.
— Значит, вы не разведётесь? — продолжала она.
Это меня потрясло.
— Кто вообще говорил о разводе? — спросил я.
— Когда у папы и мамы разные спальни, это значит развод, — объяснил Эрик.
— Это было из-за того, что ты растолстел? Или из-за твоих подружек? — спросила Эрин.
— Джон говорит, что это потому, что тебя никогда не было дома. Поэтому ты теперь всё время дома?
— Кто такой Джон? — спросил я, совершенно сбитый с толку и ошеломлённый разговором. Чёрт. Мы шесть недель воевали, и я, кажется, ни разу не попытался ничего объяснить детям.
— Мама говорит, что она облажалась. Она и тётя Шелли, — сказала Эрин, запихивая мои вещи в ящик. Я открыл его и начал аккуратно складывать, прежде чем убрать обратно.
— Мы оба облажались. Да, отчасти потому, что я слишком набрал вес, — начал я объяснять.
— Когда папы сильно худеют, это значит, что они собираются начать встречаться. Ты не собираешься больше встречаться с другими женщинами, да? — спросил Эрик, усевшись на угол кровати после того, как скинул принесённую одежду.
— Кто сказал, что похудение означает свидания? — обернулся я к сыну.
— Мама красивее твоих других девочек, пап. Джени и Джина милые, но мы больше любим маму, и она гораздо красивее, — обрушила на меня Эрин с другой стороны.
— Мы можем оставить Франсин? Она делает потрясающие десерты, — спросил Эрик.
— Теперь, когда ты больше не злишься на маму, значит, ты вернёшься на работу и мы тебя больше не увидим? — жалобно протянула Эрин.
— Мама перестанет плакать, да? Я не хочу, чтобы ты заставлял её плакать, — сказал Эрик.
— Хватит! — сказал я громче, чем собирался, выведенный из себя их напором.
Близнецы придвинулись друг к другу, как всегда делали, когда расстраивались. Мне стало стыдно, что я повысил голос.
— Слушайте. У мамы и меня была ссора. Очень плохая. Такие вещи иногда случаются. Это не значит, что мы не любим друг друга. Просто нам нужно кое-что уладить.
— Почему мама теперь работает, а ты нет? — спросил Эрик.
Я глубоко вздохнул.
— Ладно. Вот что. Давайте донесём остальное, и я отвечу на ваши вопросы, по одному. Договорились?
На шоссе