Тогда не останавливайся, — усмехнулась Татьяна, и Рыжий, услышав это, засмеялся — глухо, довольно, утыкаясь лицом в её волосы.
— Я же говорил, — сказал он, и пальцы его продолжали двигаться, поглаживая, дразня, заставляя её тело снова напрягаться, снова искать разрядки. — Надёжное средство. Проверенное.
— Проверенное, — эхом отозвалась Татьяна, закрывая глаза и отдаваясь его рукам, его губам, его телу, этому ночному лесу, этому небу, этим звёздам, которые смотрели на них равнодушно и вечно, не осуждая, не оценивая, просто существуя — как и они, как и это мгновение, как и этот жар, который снова разгорался в ней, требуя продолжения.
Она потеряла счёт времени — сколько раз они сходились и расходились, сколько раз он входил в неё, сколько раз она кончала, выгибаясь на мху, впиваясь пальцами в его плечи, кусая его губы, чтобы не закричать слишком громко. Она чувствовала, как Петька брал её сзади, пока Рыжий целовал её в губы, как Варя сидела у неё на коленях, и они целовались — впервые в жизни по-настоящему, языками, глубоко, до головокружения, до того, что Татьяна забыла, где кончается её тело и начинается тело её дочери.
Она чувствовала вкус Варьих губ — солёный, сладкий, с привкусом Петькиной спермы, которую дочь ещё не успела сглотнуть. Она чувствовала, как руки Рыжего сжимают её грудь, как его член скользит между её ягодицами, входит в неё снова, и она принимает его, принимает всё — каждое движение, каждое прикосновение, каждое слово, которое он шепчет ей в ухо, грязное, хриплое, возбуждающее.
В какой-то момент они все четверо оказались на её шинели, расстеленной на мху, — переплетённые, мокрые, дрожащие. Варя сидела сверху на Петьке, двигаясь медленно, глубоко, запрокинув голову и глядя на звёзды, а Рыжий, лёжа рядом, целовал Татьяну в шею, в грудь, в живот, спускаясь ниже, раздвигая её бёдра, погружая лицо между её ног, заставляя её вцепиться в его волосы и закричать — громко, отчаянно, не стесняясь.
Она слышала, как Варя стонет, как Петька рычит, как мох шелестит под их телами, и всё это — звуки, запахи, вкусы, ощущения — смешивалось в один горячий, плотный комок, который пульсировал у неё где-то внизу живота, требуя разрядки, приближая её к тому краю, за которым уже не было ничего, кроме чистого, ослепительного света.
— Ещё, — услышала она свой голос — хриплый, чужой, почти незнакомый. — Ещё, пожалуйста.
И Рыжий сделал так, как она просила — быстрее, глубже, настойчивее, пока она не выгнулась дугой, не закричала, не вцепилась в его плечи, чувствуя, как по телу разливается горячая волна, смывая последние остатки напряжения, последние зажимы, последние страхи.
Она лежала на спине, глядя на звёзды, чувствуя, как по щеке течёт слеза — одна, тихая, незаметная. Не от боли. Не от стыда. От облегчения. От того, что она жива. Что Варя жива. Что они здесь, в этом лесу, под этим небом, и что у них есть эта ночь — эту ночь у них никто не отнимет.
Рыжий лёг рядом, притянул её к себе, укрыл своей курткой, и она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся — глухо, ровно, успокаивающе. Где-то рядом сопела Варя, пристроившаяся головой на груди у Петьки, и тишина повисла над поляной — тёплая, плотная, наполненная дыханием, шелестом листвы, далёким криком ночной птицы.
— Спи, — услышала она голос Рыжего — тихий, почти шёпот, у самого её уха. — Я постерегу. Никто не тронет.
Она закрыла глаза, чувствуя, как тело наливается тяжестью, как мышцы расслабляются, как сознание начинает уплывать в тёплую, тёмную глубину, где
Ночной клуб