у Вари — та же нотка возбуждения, смешанного со страхом, которая делает голос молодым, звонким, почти мальчишеским. В свете звёзд видно, как блестят его глаза, как на скулах играют желваки, как пальцы привычно проверяют магазин, щупают патроны, скользят по металлу, и каждое движение его — точное, экономное, без лишней суеты, как у человека, который знает цену секунде.
— Много, — ответил Рыжий, и голос его, низкий, спокойный, прозвучал как приговор. Он уже стоял, полностью одетый, автомат висел на плече, и лицо его, освещённое далёким светом костров, было непроницаемым — только глаза, узкие, холодные, выдавали напряжение, которое он прятал за маской командирского спокойствия. — Не меньше роты. Слышишь, как тарахтят? Это не простой патруль. Это облава.
Татьяна стояла рядом, чувствуя, как под пальцами дрожит ткань платья, которое она так и не успела застегнуть до конца — пуговицы болтались, сорочка выбилась из-под подола, и она чувствовала, как ночной воздух касается её тела, остывающего после жара их тел, их дыхания, их движений. Внутри неё всё ещё пульсировало тепло, разлитое по животу, по бедрам, по спине, — тепло, которое он оставил в ней, которое она чувствовала каждой клеткой, каждым нервом, каждым сокращением мышц, всё ещё помнящих его ритм, его глубину, его наполненность. И в то же время где-то внутри, в самой глубине, уже поднимался страх — холодный, липкий, знакомый, тот самый, который она научилась узнавать за последние недели, который приходил каждый раз, когда она слышала немецкую речь или гул моторов.
— Сколько у нас времени? — спросила Варя, и голос её, резкий, солдатский, прозвучал из темноты, где она стояла, прислонившись спиной к сосне, перехватив винтовку поудобнее. Она уже натянула отцовскую рубашку, заправила её в брюки, и только волосы, влажные, растрёпанные, торчали в разные стороны, да на шее, под ухом, краснело тёмное пятно — засос, который Петька оставил на её коже, когда она кончала, выгибаясь под ним на мху.
— Полчаса, — ответил Рыжий, прислушиваясь к гулу, который нарастал, становился громче, ближе, наползал на лес, как тяжёлая, плотная волна, от которой начинали вибрировать листья, трава, воздух. — Может, сорок минут. Через поле они пойдут быстро, но лес задержит. У нас есть время, чтобы уйти, если не паниковать.
— А если они знают, где лагерь? — спросила Татьяна, и голос её дрогнул — она сама не ожидала, что прозвучит так испуганно, так по-детски. — Если кто-то из пленных сказал?
Рыжий повернулся к ней, и в свете звёзд она увидела его лицо — спокойное, почти равнодушное, но в глазах, в самой глубине, горел тот самый холодный огонь, который она видела в нём перед боем, перед тем как он повёл своих людей на немецкий патруль.
— Не знают, — сказал он коротко. — Мы лагерь ставили так, чтобы сверху не видно было. Но шум мы подняли тот ещё. Школа, пальба, крики — они идут на звук. Прочёсывают квадрат. Если мы уйдём сейчас — они пройдут мимо.
— А если не пройдут? — Варя шагнула вперёд, и в руках её винтовка смотрела стволом в землю, но пальцы лежали на спусковом крючке, готовые в любой момент вскинуть оружие и выстрелить. — Если они найдут лагерь, пока мы собираемся?
— Тогда будем отстреливаться, — ответил Рыжий, и в голосе его не было страха — только сухая констатация факта. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Петька, беги в лагерь, буди всех. Скажи, чтобы сворачивались быстро, без шума. Через десять минут выступаем.
Примерная жена. Начало.