— шаги. Ви и Кейтлин возвращаются. У дверей Ви замирает, видит нас, и на её лице расплывается широкая ухмылка.
— О, вы не ждали, пока мы уснём? — она подходит к очагу, плюхается на нары. — Я смотрю, у вас тут вечеринка.
Кейтлин молча улыбается, садится рядом с Ви. Я чувствую, как краска заливает щёки, но Алёна лишь смеётся низко, устало:
— А вы разве не тем же занимались?
— Может быть, — Ви подмигивает. — Но мы хотя бы застали финал.
Я помогаю Алёне одеться, возвращаюсь к нарам, где всё ещё спит Настя. Она ворочается, бормочет: «Коля, иди спать...» — и я ложусь рядом, обнимая её. Алёна прижимается с другой стороны. Комната медленно погружается во тьму, очаг догорает, и где-то за стенами снова завывает ветер. Я закрываю глаза, чувствуя тепло их тел рядом, и знаю: завтра будет решающий день. Но сейчас — сейчас я жив, и это всё, что имеет значение.
Я просыпаюсь от холода, проникшего сквозь щели в стене. Угли в очаге давно погасли, только серая зола мерцает редкими искрами. За окном — густая синева предрассветного часа, и где-то далеко, за гребнем хребта, небо уже начинает светлеть — бледно-розовая полоса растекается по краю горизонта, обещая новый день.
Алёна спит, уткнувшись лицом мне в плечо, её светлые волосы рассыпались по груди, и я чувствую ровное тепло её дыхания на коже. Настя пристроилась с другой стороны — её рука лежит у меня на животе, пальцы чуть сжаты, будто даже во сне она боится потерять. Я лежу неподвижно, глядя в потолок — тёмные балки с паутиной в углах, тени, которые качаются от слабого света. Маска внутри молчит, но я чувствую её присутствие — тяжёлое, как камень за рёбрами. Она ждёт. Два дня осталось. Два дня, чтобы найти выход, или кто-то из нас станет жертвой.
Я осторожно высвобождаюсь из их объятий — Алёна вздыхает во сне, переворачиваясь на бок, Настя что-то бормочет и сжимает пустоту ладонью. Ноги касаются холодного каменного пола, и я замираю на мгновение, привыкая к утренней стылости. За окном уже не просто серый предрассветный полумрак — небо наливается золотом, и в щели пробиваются первые лучи, чертя на пыльном полу длинные полосы света.
Маска внутри молчит, но я чувствую её — тяжёлую, как второй позвоночник. Она ждёт. Два дня. Я сжимаю челюсть и начинаю одеваться: штаны, рубашка, кожаный доспех, который уже стал привычным, как вторая кожа. Клинки на пояс — Кровавый Клинок и Танцующий со Смертью отзываются слабым теплом, будто здороваются со мной спросонья. Я касаюсь их рукоятей, и в груди разливается странное спокойствие: пока они со мной, я не беззащитен.
Выхожу на улицу и вдыхаю полной грудью. Воздух — чистый, прозрачный, с горьковатым привкусом утренней росы и сухой травы. Солнце только поднялось из-за хребта, и длинные тени стелются по земле, раскрашивая мир в золотисто-зелёные тона. Грозовая Вершина видна отсюда — тёмный силуэт на фоне ясного неба, острый, как клык. Я смотрю на неё, и внутри поднимается что-то — не страх, а предвкушение. Сегодня мы поднимем уровни. Сегодня мы станем сильнее. И завтра мы откроем эти Врата — или умрём, пытаясь.
— Снова не спится? — голос Кейтлин раздаётся из-за спины, и я оборачиваюсь. Она стоит в дверях, в одной рубашке, босая, и её тёмные волосы растрёпаны после сна. В руках — кружка с чем-то горячим, пар поднимается в утреннем воздухе. — Ви ещё храпит, так что я решила — чай и тишина.
Лариса