Сначала я не понял, где нахожусь. Перед глазами была какая-то коричневая поверхность с мелкими трещинками. Я моргнул раз, другой. Клеенка. Подсолнухи. Моя кухня. Я лежал щекой на столе, в луже засохшего масла от селедки, и мой собственный запах перегара, смешанный с потом и еще чем-то кислым ударил в ноздри, едва я пошевелился.
На улице только начинало светать. Сквозь грязное окно пробивался бледный, молочный рассвет. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Никакой музыки, никаких голосов, никаких стонов. Только мое дыхание, хриплое, тяжелое и где-то далеко за стеной одинокий воробей.
Очень хотелось в туалет. Мочевой пузырь был готов лопнуть, живот распирало тупой, ноющей болью. Я попытался поднять голову. Шея затекла, позвонки хрустнули, как сухие ветки. Я выпрямился, и мир вокруг меня качнулся. Стены поплыли, пол ушел из-под ног, и я схватился за край стола, чтобы не упасть.
Голова болела. Не острой болью, а тупой, давящей, как будто кто-то надел на череп раскаленный шлем и медленно сжимал его. Глаза жгло, во рту было сухо и горько, язык распух и не помещался за зубами.
Я осмотрел стол. Пустые бутылки. Рюмки с остатками мутной жидкости. Тарелка с селедкой, превратившейся в кашу. Хлебные крошки, луковая шелуха, окурки, кто-то курил на кухне, хотя я всегда запрещал курить в доме. Всё было родным, этот холодильник, эти занавески, эти подсолнухи, которые Кира выбрала с такой любовью. Но одновременно всё казалось чуждым, ненастоящим, как декорации к чужой страшной пьесе, в которой я случайно оказался главным героем.
«Да уж, - подумал я, с трудом ворочая тяжелыми мыслями. - Выпил я вчера очень много».
Я встал. Ноги дрожали, колени подгибались. Я пошел в туалет, цепляясь за стены, как столетний старик. В коридоре было темно, и я наступил на что-то мокрое. Босиком. Брезгливость пришла не сразу, сначала просто склизкое прикосновение, потом осознание. Я не стал смотреть, что это. Не хотел знать.
В туалете я долго стоял, глядя в унитаз, прежде чем сделать то, зачем пришел. Голова кружилась, и я боялся упасть. Потом спустил воду, подошел к раковине и поднял глаза на зеркало.
На меня смотрел посторонний мужчина.
Сильно мятое, опухшее лицо. Мешки под глазами, фиолетовые, как синяки. Щеки серые, небритые, с какими-то красными пятнами. Глаза мутные, с лопнувшими сосудами на белках. Волосы слиплись, торчат в разные стороны. Губы потрескались, в уголках, белая засохшая слюна.
Я отвернулся. Не мог на это смотреть. Включил холодную воду, плеснул в лицо. Стало чуть легче, но ненамного. «Помню, что привел Саню и его компашку, - мысли ворочались медленно, как камни в бетономешалке. - Потом смутно помню Киру. Она пришла с подругой. Оля. Потом... потом ничего».
Я вытер лицо грязным полотенцем и вышел в коридор. Нужно было осмотреть квартиру. Я шел по коридору, и сердце мое колотилось. Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнул ее и замер. Спальня. Моя спальня. Комната, где мы с Кирой смотрели сериалы по вечерам, где Сережа просыпался по ночам и звал маму, где пахло лавандой и спокойствием. Сейчас она пахла потом, спермой и перегаром.
Кира спала на кровати. В своей привычной позе на боку, поджав колени к животу, правая рука под подушкой. Она всегда так спала, и я часто любовался ею в утреннем свете. Сейчас любоваться было нечем.
Она была не одна. Рядом с ней, на моем месте, спала Оля. Подруга Киры, та самая, которая вчера пришла с днем рождения. Они лежали вповалку, как щенки в корзине, переплетясь ногами и руками. И они были полностью голые.
Черноволосая девушка