были спутаны, макияж размазан, тени потекли черными разводами, помада стерлась. На шее красные пятна, засосы. Она смотрела на меня непонимающим, сонным взглядом, как будто не узнавала.
— Оля, привет, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я муж Киры. Туалет там.
Я указал рукой направление. Оля моргнула, кивнула и, шатаясь, побрела по коридору. Я смотрел ей вслед, на бледные ноги под простыней, на её грузную, неуклюжую походку. Она скрылась за дверью туалета, и я услышал, как щелкнул замок.
Я продолжил варить кофе. Насыпал зерен в кофемашину, нажал кнопку. Внутри меня был ужас. Холодный, липкий ужас, который сворачивался в желудке в тугой комок. Я чувствовал себя нашкодившим ребенком. Десятилетним мальчишкой, который разбил окно и теперь ждет, когда придет папа и выпорет ремнем.
Но я был не мальчишкой. Мне было тридцать семь. И во всем произошедшем была только моя вина. Я привел их в наш дом. Я напился. Я позволил им сделать это с ней. Я уснул, когда должен был стоять на страже. Я провалился в сон, а они... Аромат кофе начал будить гостей. Сначала заворочался Миша. Я услышал из коридора глухой стук, видимо, он ударился головой о стену. Потом мат. Потом шаги. Миша появился на кухне, голый, в одних носках, потирая затылок. За ним, зевая и чеша живот, шел Саня. Колян и Вован остались в спальне, я слышал их храп.
— Есть чё пожрать? - промычал Миша, садясь на табурет. Он был красный, опухший, глаза заплыли.
Саня молча осмотрел кухню. Его взгляд, еще мутный, но уже цепкий, прошелся по пустому столу, по чистой клеенке, по кофемашине. Остановился на мусорном пакете, из которого торчали бутылочные горлышки.
— А водка? - спросил он хрипло.
— Убрал, - сказал я. - Хватит.
Саня подошел к пакету, наклонился, порылся. Извлек недопитую бутылку. На дне оставалось граммов сто пятьдесят. Он вытащил её, поставил на стол.
— Не пропадать же добру, - сказал он и оглянулся на Мишу. - Стаканы давай.
Я не двинулся с места. Но Миша уже сам открыл шкафчик, достал две чистой рюмки, те самые, которые я только что помыл. Поставил перед Саней. Саня разлил водку до краев. Чокнулись. Быстрым, отточенным движением опрокинули в себя. Даже не поморщились. Выдохнули.
Потом налили ещё. Снова выпили. Я смотрел на их сморщенные, опухшие лица. Кожа серо-желтая, как у покойников. Носы в красных прожилках. Глаза мутные, но постепенно оживающие, наливающиеся той самой дикой, животной энергией.
— Есть что закусить, Димон? - спросил Саня, ставя пустую рюмку на стол.
— Да, вот, пожалуйста, - я открыл холодильник, достал вчерашнюю селедку в масле. Ту самую, в которой я лежал лицом всю ночь. Поставил на стол. - Больше ничего нет.
Саня запустил в тарелку пальцы, выудил кусок селедки, сунул в рот. Миша следом. Они жевали с чавканьем, масло текло по подбородкам. Проглотили. Потом вытерли руки о штаны, которые, кстати, они уже успели натянуть, когда шли на кухню. Медленно, но верно их лица начали краснеть. Как будто кровь, разогнанная алкоголем, прилила к голове. Щеки порозовели, глаза заблестели.
— Бля, - сказал Миша, откидываясь на спинку стула. - Заебись вчера посидели.
Он посмотрел на Саню. Потом, с улыбкой, перевел взгляд на меня. В этой улыбке было что-то снисходительное. Как у кота, который наелся сметаны и теперь смотрит на хозяина, который эту сметану купил.
— Дааа, - протянул Саня, потирая грудь. - Давненько я не гулял так. Как в молодости. И девчонки огонь, а не эти... контролерши с завода. Помнишь, Миш? Страшные, как атомная война. А тут, высший сорт.
Настёна-сластёна