мог отвести взгляд. Кожа Киры смуглая, гладкая, блестела в утреннем свете. Грудь Оли, больше, тяжелее, безвольно распласталась по простыне. И на них обоих, повсюду, на животах, на шеях, на груди, в волосах были пятна. Белые, густые, засохшие разводами.
Я перевел взгляд на пол. На полу, вповалку, как бревна, храпели вчерашние знакомые. Они тоже были голыми. Все четверо. Саня, Миша, Колян, Вован. Только на Сане была майка, закатанная выше пупка, открывающая бледное, дряблое брюхо. Остальные спали абсолютно голыми, и их тела, некрасивые, поцарапанные, с синяками и татуировками ужасного качества были выставлены напоказ. Я смотрел на их члены. Не мог не смотреть. Они были не маленькими, но и огромными их не назовешь. Хорошие, обычные размеры. Среднестатистические мужские достоинства, которые почему-то вызывали у меня не ревность, а какое-то тоскливое, пустое отвращение.
«Что же вчера тут происходило?» - спросил я себя, хотя ответ уже знал. Знал, но не хотел в него верить.
Я подошел ближе к кровати. К Кирe. Она дышала ровно, глубоко. На щеке, отпечаток подушки. Губы приоткрыты, ресницы дрожат. Она казалась такой беззащитной, такой маленькой. И вся в этих пятнах.
Я протянул руку. Дотронулся до её живота. Кожа была теплой, чуть липкой. Я провел пальцем по белой дорожке, засохшей на солнечном сплетении, и поднес палец к носу. Сперма. Конечно, сперма. Я прекрасно понимал, что это такое. Но зачем-то нюхал, зачем-то тер между пальцами, как будто искал доказательства обратного. Доказательств обратного не было. Только липкая, тягучая правда. Вчера все были настолько пьяные, что уже никто ничего не контролировал. В нас как будто вселились бесы, и мы предались утехам. Я вспомнил стоны из спальни. Вспомнил голос Сани: «Дырка у неё что надо, узкая». Вспомнил, как Миша хвалился, что сделал два захода.
И меня вывернуло наизнанку. Я успел добежать до туалета. Меня рвало желчью, долго, мучительно, до слез, до судорог в животе. Я стоял на коленях перед унитазом, и мне казалось, что вместе с рвотой из меня выходит что-то важное. Остатки достоинства. Самоуважение. Вера в то, что я хороший муж.
Когда всё кончилось, я умылся, прополоскал рот и пошел в душ. Вода была ледяной, я включил на максимум холод, потому что заслуживал этого. Стоял под струей, смотрел, как вода стекает по моему телу, обычному, некрасивому, с небольшим животом и волосатыми ногами и пытался привести себя в порядок. Внутренне я думал, что моя внешность, эта чистка, этот душ, эта смена одежды способна изменить реальность. Вернуть её в прошлое русло. Как будто если я вымою голову шампунем и надену чистую футболку, то всё, что случилось ночью, просто исчезнет.
Я простоял под душем минут двадцать. Вытерся, надел джинсы, футболку. Вышел на кухню.
Решил действовать. Надо было наводить порядок. Если я верну квартиру в нормальное состояние может быть, и жизнь вернется в норму. Дурацкая, детская логика, но она была единственной, за которую я мог уцепиться.
Я собрал со стола тарелки. Сплеснул остатки селедки в мусорное ведро. Бутылки, семь пустых бутылок, я пересчитал и сложил в пакет. Помыл посуду, рюмки, тарелки, вилки. Протер стол. Клеенку с подсолнухами пришлось выбросить, она была в пятнах, в окурках, в засохшей водке. Я постелил новую, запасную, которую Кира хранила в ящике. Поставил чайник.
Наша кухня снова выглядела как обычно. Чисто, аккуратно, уютно. Если бы не запах, он остался. Кислый, перегарный запах чужого веселья. Я открыл форточку, впуская свежий, прохладный воздух. В коридоре послышался звук открывающейся двери. Я вздрогнул и обернулся.
Это была Оля. Она стояла в проходе, прикрываясь простынкой, которую стянула с кровати. Её волосы
Марина собирается на свидание