задевая плечом, будто случайно. Её движения стали более расслабленными, даже кокетливыми. Катя то и дело поправляла волосы, что-то насвистывала под нос — видимо, какую-то театральную мелодию.
— Знаешь, Алина, — вдруг сказала Марина, когда мы проходили мимо старой церкви с облупившейся позолотой на куполах, — этот город иногда напоминает мне одну мою знакомую из Парижа. Такая же красивая снаружи и... полная сюрпризов внутри.
Я не поняла, что она имеет в виду, но Катя тихо рассмеялась:
— Ой, да ладно тебе с этими своими «знакомыми». Лучше расскажи ей про тот случай в Праге, когда ты чуть не попала в тюрьму за... ну, ты помнишь.
Марина закатила глаза:
— Кать, это было сто лет назад! И вообще-то меня отпустили через два часа с извинениями и бутылкой шампанского.
Я улыбнулась:
— А что случилось? Если не секрет.
Они переглянулись — Марина с каким-то вызовом, Катя с плохо скрываемым удовольствием.
— Ой, да ладно тебе, Марин, расскажи ты уже! Всё равно она нас за всё простила, даже за то, что мы её карту чуть не съели от голода.
Марина вздохнула:
— Ну хорошо. В общем, была я в Праге на каком-то дурацком фестивале современного искусства... И там один «художник» решил устроить перформанс прямо посреди площади. Снял с себя всё и начал обливаться краской из ведра. А потом объявил, что любой желающий может присоединиться к его «акту освобождения плоти».
Катя хихикнула:
— И ты, конечно же, не осталась в стороне...
Марина пожала плечами:
— Ну а что? Было жарко, вино в пластиковом стаканчике оказалось на удивление приличным, да и идея казалась забавной. В общем, разделись мы там все вместе с еще десятком таких же «свободных личностей».. .
Она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза:
— И знаешь, что самое смешное? Когда приехала полиция, этот художник первым делом натянул мои трусики себе на голову и заявил, что это его новая инсталляция под названием «Святая невинность».
Катя расхохоталась так громко, что пара голубей с соседнего карниза в ужасе взлетела вверх:
— Боже, я до сих пор помню твое лицо в тот момент! Ты выглядела так, будто сейчас либо ударишь его, либо... ну, ты поняла.
Я тоже засмеялась — искренне и даже немного громче, чем обычно. Этот рассказ почему-то заставил меня почувствовать себя ближе к ним, как будто между нами стерлась какая-то невидимая преграда.
— А ты сама... ну, в смысле, тебе понравилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
Марина задумчиво прикусила губу:
— Знаешь, сначала было странно. Но потом... когда все вокруг перестали быть просто телами и стали частью чего-то большего, какого-то общего момента свободы — да, мне понравилось. Хотя, если честно, больше всего запомнилось то чувство, когда ты стоишь абсолютно голая в толпе незнакомых людей, и никто не осуждает. Это было... возбуждающе, что ли.
Катя кивнула:
— Вот-вот! А потом мы с ней еще пошли в один барчик за углом, где нас обслуживали официантки в костюмах горничных, только без юбок. И знаешь, что самое смешное? Одна из них была той самой «святой невинностью» нашего художника.
Я представила себе эту картину и почувствовала, как по телу разливается странный жар — смесь смущения и какого-то нового, еще не знакомого мне возбуждения.
— Слушай, Алина, — вдруг сказала Марина, когда мы подошли к одному из тех самых «необычных» домов с лепниной, — а ты никогда не думала о чем-то подобном? Ну, знаешь... чтобы просто быть собой, без всех этих рамок и приличий?
Я замялась:
— Не знаю даже. Наверное, иногда хочется чего-то такого... настоящего. Но я скорее из тех, кто смотрит со стороны.
Если хочешь сладко кушать...