Павел и Аня до сих пор жили в двухкомнатной квартире на окраине небольшого города, в той же самой, где они выросли. Старая квартира досталась от бабушки, она уже была очень тесной для их двоих, но денег на аренду не было, коммуналка здесь была почти смешная, поэтому эта квартира превратилась в их постоянный дом.
Павел работал сварщиком на небольшом заводе. Двенадцатичасовые смены, иногда ночные. В хорошие месяцы выходило сорок восемь — пятьдесят две тысячи. Аня сидела кассиром в супермаркете за углом — двадцать девять — тридцать две, иногда подрабатывала уборкой по вечерам. Если бы кто-то из них попробовал съехать, даже самая дешёвая однушка в их городе стоила восемнадцать — двадцать четыре тысячи, плюс коммуналка и интернет ещё шесть — семь. На еду, транспорт и помощь матери денег бы просто не осталось.
Павел много раз просчитывал это в уме. Лёжа ночью на старом диване, глядя в потрескавшийся потолок, он складывал и вычитал цифры, хотя уже давно знал ответ. Если он уедет один — на вахту или в другой город — Аня останется здесь с матерью. Он знал, что она не выдержит. Уже были периоды, когда она по несколько дней не выходила из комнаты, просто лежала и смотрела в потолок пустыми глазами. В такие дни он приходил с работы и молча ложился рядом, обнимал её через одеяло, пока её дыхание не становилось чуть ровнее. Если бы Аня уехала — он бы не смог. Сломался бы от вины. Они оба это понимали. Разъехаться значило бы предать друг друга и оставить второго наедине с тем, от чего они всю жизнь спасались вместе.
Но была и другая сторона, когда Павлу было двенадцать, а Ане девять, они как-то ночью, когда мать в очередной раз орала в кухне и била посудой, дали друг другу обещание. Маленькая Аня дрожала и всхлипывала в его комнате, а он, неловко и серьёзно, как взрослый, сказал ей в волосы: «Мы никогда не бросим друг друга. Что бы ни было». Она тогда ещё совсем по-детски ответила: «Обещаешь?». Он кивнул. С тех пор это обещание они почти никогда не проговаривали вслух, но оно всегда было между ними — тяжёлое, тёплое, как старое одеяло, которым они иногда накрывались вдвоём, когда в квартире становилось особенно холодно и страшно. Оно было сильнее денег. Сильнее желания жить нормально. Сильнее страха остаться совсем одному.
Павел был высоким — сто восемьдесят шесть. Широкоплечий, с тяжёлыми руками и загрубевшей кожей на ладонях. Коротко стриженные тёмные волосы, всегда лёгкая щетина на щеках. Серо-голубые глаза с постоянной усталостью. Не красавец, но в нём была какая-то надёжная, тяжёлая мужская сила — такой человек, на которого можно положиться, даже когда он сам уже на пределе. Говорил мало. Почти никогда не повышал голос. Курил на балконе, иногда после смены выпивал бутылку пива. Злость у него была тихая, глубоко спрятанная. Он ненавидел мать за то, что она сломала им детство, но продолжал тащить эту ношу, потому что «так надо». И потому что иначе Аня осталась бы совсем одна.
Аня была ниже — сто шестьдесят пять. Мягкое, женственное тело: пышная грудь, широкие бёдра, талия была заметно уже. Длинные волнистые светло-каштановые волосы — дома чаще всего распущенные или небрежно заколотые в пучок. Большие карие глаза, полные губы, лёгкие веснушки на носу. Красивая по-простому, домашняя. Одеялась обычно в удобное: леггинсы, большие свитера — часто его, — старые джинсы. Внутри она была очень чувствительной. Могла расплакаться от грубого слова или от того, как на неё
Темная история