губу. Он хотел её. Хотел так сильно, что внутри всё горело. Хотел закинуть её на этот старый диван, задрать свитер, втиснуться между её ног и трахнуть так, чтобы она кричала. И от этой мысли ему стало ещё хуже — и ещё твёрже.
Аня чувствовала, как дрожат его руки. Он пытался сдерживаться и не мог. Её соски затвердели под тонкой белой тканью школьной блузки, и каждый раз, когда он прижимал её сильнее, они тёрлись о его грудь. Блузка была слегка мятая после долгого дня, верхние две пуговицы расстёгнуты — так она носила её обычно. Грудь, пышная и тяжёлая для её возраста, заметно натягивала ткань, и Павел чувствовал сквозь неё тепло её тела.
На ней была тёмно-синяя плиссированная юбка школьной формы — не слишком длинная, но и не откровенно короткая. Однако сейчас, когда она прижималась к нему всем телом, юбка задралась выше, обнажив верхнюю часть бёдер и край белых гольфов, которые она носила вместо колготок. Гольфы плотно облегали стройные ноги и заканчивались чуть ниже колен, делая образ одновременно школьным и неприлично соблазнительным. Тёмные волосы были слегка растрёпаны, несколько прядей прилипли к влажным от поцелуя губам.
Ей хотелось, чтобы он схватил её за волосы, прижал к стене и сделал что-нибудь очень плохое. Чтобы он перестал быть «старшим братом» и стал просто мужчиной, который хочет её до дрожи в коленях. Она чувствовала, как его твёрдый член упирается ей в живот прямо через юбку — горячо, настойчиво. От этой мысли между ног стало ещё мокрее. Трусики под юбкой уже промокли насквозь, и она боялась, что он может почувствовать это, когда прижимает её ближе.
Когда они наконец оторвались, оба тяжело дышали. Лбы почти соприкасались. На губах Ани осталась его слюна. Она смотрела на него снизу вверх — мокрые глаза, опухшие губы, красные щёки. Блузка слегка съехала с одного плеча, обнажив ключицу и край белой кружевной чашки бюстгальтера. Юбка всё ещё была задрана, и Павел видел, как дрожат её бёдра в белых гольфах. Павел смотрел на неё так, будто видел впервые. В его глазах была боль, вина и такое густое, тяжёлое желание, что Аня почувствовала, как внутри всё ещё сильнее намокло.
— Пусть все идут на хуй... — тихо сказал он, и голос его дрожал. — У нас есть мы.
Они не знали, где заканчивается братская любовь и начинается что-то другое. Просто не было никого, кроме них. Ни друзей, которых стыдно было приводить домой, потому что в квартире всегда пахло перегаром и раздавались крики. Ни нормальных родителей. Ни денег, чтобы разъехаться. Только они вдвоём в старой квартире, где обои отходили в углах, а на потолке в ванной уже много лет расползалась жёлтая плесень.
Аня всё ещё дышал прерывисто. Её губы были красными и опухшими, глаза — мокрыми и растерянными. Она смотрела на Павла снизу вверх, и в этом взгляде было всё сразу: страх, желание и слепая вера в то, что он никогда не сделает ей больно. Белая блузка теперь была заметно мятой от его рук, одна пуговица расстегнулась полностью, и край кружевного бюстгальтера выглядывал наружу. Юбка сидела на ней очень красиво — подчёркивала узкую талию и пышные бёдра, а сейчас, когда она стояла так близко, ткань слегка прилипла к влажным бёдрам.
Он не ответил. Просто взял её за руку — крепко, но осторожно — и повёл в свою комнату. Диван в зале был слишком близко к кухне, где могла в любой момент проснуться мать. Здесь,
По дороге воспоминаний. Седьмой троллейбусный парк, или вечерняя метель