теперь... теперь даже мы не понимаем, кто мы стали. И это уже нельзя исправить.
Она выпрямилась, взяла свою сумку и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Павел остался сидеть. Голый. С мокрым, обмякшим хуем. Со следами её ногтей на спине и со следами слёз на лице. Он долго не двигался. Потом медленно встал, надел штаны и прошёл на кухню.
Раиса всё ещё лежала на раскладушке. Она не спала. Просто смотрела в потолок пустыми глазами. Когда он вошёл, она медленно повернула голову. На лице не было ни страха, ни злости. Только усталость и какая-то древняя, привычная покорность.
Павел остановился в дверях. Руки дрожали. Он посмотрел на неё — на обвисшее тело под одеялом, на опухшее лицо, на следы его пальцев на её плечах. И вдруг внутри что-то треснуло.
— Мам... — хрипло сказал он. Голос сорвался. — Я... я виноват. То, что я сделал... это неправильно. Я не должен был. Я был зол. Я был... я не знаю, кто я был. Прости меня. Если можешь.
Раиса не ответила. Просто смотрела на него. В уголке её глаза медленно скатилась слеза и потекла по виску.
Павел подошёл ближе. Присел на корточки рядом с раскладушкой.
— Иди в душ, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Я... я сейчас уберу здесь. Иди помойся. Горячей водой. Долго. А потом... потом ложись в свою комнату. Я постелю тебе чистое.
Раиса медленно села. Одеяло сползло с её груди. Она не попыталась прикрыться. Просто смотрела на сына.
— Ты... простишь меня когда-нибудь? — прошептала она сиплым голосом.
Павел не ответил. Просто встал, помог ей подняться и проводил до ванной. Закрыл за нею дверь. Послышался шум воды.
Он вернулся на кухню. Постоял несколько секунд, глядя на раскладушку. Потом начал убирать. Снял грязное одеяло, вытер матрас старой тряпкой. Выбросил в пакет всё, что напоминало о том, что здесь произошло. Движения были медленными, механическими. В груди было пусто.
Когда Раиса вышла из ванной, она была в чистом старом халате. Волосы мокрые. Лицо красное от горячей воды. Она прошла мимо него, не глядя легла снова на раскладушку.
Павел сел на тот же табурет. Достал пачку сигарет, прикурил. Посмотрел на дверь, за которой ушла Аня.
В комнате, где они любили друг друга, теперь пахло только старыми обоями, сигаретным дымом и чем-то тяжёлым, что никогда уже не выветрится. Он затянулся глубоко. Дым обжёг горло и лёгкие.
«Теперь я последний, — подумал он. — И никого, кто бы меня понимал, больше нет. Даже меня самого нет. Есть только этот табурет, эта квартира, эта женщина за стеной и обещание, которое мы нарушили оба. Она — уйдя. Я — оставшись».
За окном начинался обычный день. Где-то на заводе уже гремели станки. Где-то в супермаркете за углом кассирши считали товары под холодным светом ламп. А в этой квартире сидел человек, который потерял последнее, что у него было.
Мой Чак