которая была в их первый раз. Каждый толчок был тяжёлым, злым, отчаянным. Он держал её руки над головой одной ладонью, прижимая к подушке — точно так же, как держал запястья матери. Второй рукой схватил её за бедро, задрал повыше, почти к груди, открывая её ещё шире. Его хуй входил и выходил с влажным, чавкающим звуком — она постепенно намокла, но это была не та влажность желания, а что-то другое, смешанное со слезами и виной.
Аня стонала. Не сладко. Не от удовольствия. Стонала низко, надрывно, будто каждый толчок выжимал из неё воздух и боль одновременно. Слёзы текли из уголков глаз на виски, на подушку. Она смотрела ему в лицо — прямо, не отводя взгляда.
— Я ненавижу тебя за это, — шептала она ему в губы, когда он наклонился ближе. Голос дрожал, срывался. — Ненавижу за то, что ты сделал с ней. За то, что теперь я вижу это каждый раз, когда смотрю на тебя. И я люблю тебя. Блядь, я всё ещё люблю тебя так сильно, что это рвёт меня изнутри. И я не знаю, как это может быть одновременно.
Павел дышал тяжело, сквозь зубы. Его бёдра работали жёстко, глубоко, он забивал хуй до самого основания, чувствуя, как она обхватывает его изнутри — горячо, тесно, мокро. Он ненавидел себя за то, что ему это нравится. За то, что даже после матери он всё ещё хочет её так сильно, что готов разорваться.
— Я знаю, — хрипло выдохнул он, не останавливаясь. — Я тоже ненавижу себя. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я помню, как входил в неё. И мне становится ещё хуже. И ещё твёрже. Я не могу остановиться. Не могу тебя отпустить. Даже если ты меня возненавидишь.
Аня обхватила его ногами за талию, крепко, почти больно. Пятки впились ему в ягодицы.
— Не выходи, — сказала она вдруг, и в голосе было что-то новое — отчаянное, почти яростное. — Сегодня... кончи в меня. Первый и последний раз. Я хочу почувствовать тебя до конца. Хочу, чтобы хоть что-то от тебя осталось во мне, когда я уйду. Кончи в меня. Пожалуйста.
Павел замер на долю секунды. Глаза его расширились.
— Аня... ты же не хотела... ты же боялась...
— Я знаю, что я боялась, — перебила она, и голос её стал жёстче. — Но сейчас я хочу именно этого. Чтобы ты кончил в меня. Чтобы это было по-настоящему. Делай, как я говорю.
Она сильнее сжала его ногами, притягивая глубже. Павел не выдержал. Он начал трахать её ещё жёстче, быстрее, почти яростно. Кровать скрипела. Аня стонала громче, прижимаясь к нему всем телом, царапая спину. Слёзы текли непрерывно. Она шептала ему в шею — то «ненавижу», то «люблю», то просто его имя, как молитву и проклятие одновременно.
Когда он кончил, это было резко и глубоко. Горячие, густые струи хлынули ей прямо в матку — первый и последний раз. Он застонал низко, почти рыча, прижимаясь лбом к её лбу. Аня почувствовала, как он пульсирует внутри неё, как заполняет её теплом и тяжестью. Она обхватила его ещё крепче ногами, не давая выйти, и заплакала по-настоящему — громко, надрывно, прижимаясь лицом к его шее. Рыдания сотрясали всё её тело.
Павел не двигался. Лёг на неё всей тяжестью, хуй всё ещё внутри, всё ещё подёргивающийся. Он целовал её слёзы, волосы, губы, шептал хрипло, почти умоляюще:
— Прости меня... прости... я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, как жить после этого.
Школа 10-я и 11-я часть