Да, — прошелестел голос в её голове. — Да. Вы чувствуете. Ваше тело знает. Оно помнит. Все живые существа — мои дети. Вся жизнь во вселенной происходит от меня. Вы возвращаетесь домой.
Щупальце мягко, но неумолимо раздвинуло её половые губы и скользнуло внутрь. Анна закричала бы, если бы могла — но из её горла вырвался только приглушённый, сдавленный стон. Её тело выгнулось дугой, натягивая удерживающие конечности. Слизь щупальца, тёплая и маслянистая, действовала как смазка, и проникновение не причинило физической боли — только шок, только ощущение вторжения, смешанное с ужасом понимания того, что это только начало.
Дмитрий, видевший всё это, мычал и дёргался в своих путах. Его глаза, полные ужаса и бессильной ярости, встретились с глазами Анны. Он не мог говорить. Он не мог двигаться. Он мог только смотреть, как его жену — его любимую, его единственную — поглощает чуждая, непостижимая форма жизни.
Не бойтесь друг за друга, — сказал голос, и в нём впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию. Удовлетворение. Предвкушение. — Вы оба — мои. Ваша связь не разрушится. Напротив. Я усилю её. Я покажу вам то, что вы никогда не видели друг в друге. А потом я возьму это. Всё. До последней капли.
Свечение стен усилилось, пульсация участилась. Органические своды над головой содрогнулись в глубоком, утробном спазме, и по всей пещере — по всему бесконечному лабиринту живого организма — прокатилась волна дрожи, похожая на оргазм.
Где-то далеко, в других камерах, в других отсеках этого космического чрева, другие существа — люди и нелюди, из этого мира и из других — проходили через то же самое. Их страх, их боль, их наслаждение сливались в единый поток энергии, питающий вечный голод древнего существа.
Анна закрыла глаза. Слезы текли по её щекам, смешиваясь со светящейся слизью щупалец. Она чувствовала, как чужеродная плоть внутри неё начинает пульсировать в такт сердцебиению существа, и от этого ритма, от этой вибрации, её собственное тело начинало предавать её. Мышцы расслаблялись, сопротивление угасало, и где-то в глубине, под слоями ужаса и отчаяния, просыпалось запретное, невозможное, чудовищное возбуждение.
Вот так, — прошептал голос. — Вот так. Хорошие гости. Хорошая пища. А теперь начнём.
Пульсация усилилась.
Свечение стало ярче.
И древнее существо, раскинувшее свои щупальца через миллиарды световых лет и миллиарды лет времени, приступило к трапезе.
Сознание Анны плавало в вязком, тягучем тумане, где страх мешался с чем-то иным — чужеродным, навязанным извне, но уже начинающим прорастать внутрь, словно семя, брошенное в благодатную почву. Она чувствовала каждое прикосновение щупалец с неестественной, гипертрофированной ясностью — каждое волоконце скользкой плоти, каждую пульсацию невидимых сосудов, каждое движение присосок, оставляющих на коже круговые отпечатки.
Щупальце в её рту не было неподвижным. Оно жило собственной жизнью — медленно, ритмично пульсировало, то расширяясь, то сжимаясь, подавая насыщенный кислородом воздух прямо в лёгкие. Его поверхность была тёплой, бархатистой, покрытой микроскопическими ворсинками, которые, соприкасаясь с языком и нёбом, вызывали волны странного, почти электрического покалывания. Слизь, которую оно выделяло, имела вкус — сладковатый, отдалённо напоминающий мёд, смешанный с мускусом, и этот вкус просачивался в её рецепторы, в её кровь, в её сознание, неся с собой предательское успокоение.
Так легче дышать, — прошептал голос в её голове. — Правда? Твои лёгкие слишком слабы для этой атмосферы. Прими мою помощь. Прими меня.
Анна попыталась замотать головой, но фиксирующие щупальца держали крепко. Она могла только мычать — глухо, жалобно — и вращать глазами в поисках Дмитрия.
Он был там. В нескольких метрах от неё, распятый на таком же органическом ложе, опутанный такими
ИЮЛЬСКАЯ НОЧЬ