бы меня разочаровало, но ты не подвел. Но этого мало. Твое тело все еще принадлежит тебе. Оно сопротивляется. Оно помнит, что оно мужское, что оно должно быть закрытым.
Я протянула руку и коснулась его ануса. Пальцы в перчатке были холодными. Виктор резко втянул воздух, его мышцы сократились, пытаясь защититься.
– Расслабься, — сказала я. — Не смей зажиматься.
Я надавила сильнее. Кончик указательного пальца вошел внутрь, скользя по слизистой, обильно смазанной остатками лубриканта от пробки. Он был тугим. Плотным. Мышцы все же рефлекторно сжались.
— Ты думал, что сможешь просто сесть и ждать? — я начала медленно вращать пальцем, изучая структуру мышц. — Ты думал, что это будет легко? Что я войду в тебя, как в масло?
— Нет... Госпожа... — прошептал он. Голос дрожал.
— Молчать, пока я не разрешу говорить.
Я добавила второй палец. Затем третий. Он застонал, его голова запрокинулась назад. Я работала методично, как хирург, исследующий рану. Я искала спазмы, узлы напряжения, точки сопротивления.
— Ты хорошо очистил свою задницу, но ты все равно грязный извращенец, — сказала я, глядя на то, как мои пальцы исчезают в нем. — Внутри ты такой же пустой и грязный, как и снаружи, даже если эта грязь не видна. Ты дыра, которую нужно заполнить. Дыра, которая хочет, чтобы её использовали.
Я ускорила движения. Теперь моя рука работала быстро, агрессивно. Я растягивала его, не жалея. Четыре пальца. Слизь J-Lube чавкала, создавая непристойные, влажные звуки, которые заполняли комнату.
— Посмотри на себя, — продолжала я, усиливая давление. — Сорок восемь лет. Успешный аналитик. Уважаемый коллега. А сейчас ты сидишь в красных колготках с дыркой, расставив ноги, и позволяешь взрослой женщине, почтенной матери семейства, копаться в твоем анусе, как будто ты дешевая шлюха с вокзала.
Его лицо покраснело. Слезы выступили на глазах. Но он не отстранялся. Он подавался навстречу моим пальцам, его тело предавало его разум, требуя большего насилия, большего вторжения. Пять пальцев, но провести внутрь костяшки я пока не пыталась.
– Ты ничтожество, – шептала я, наклоняясь ближе. Мои губы почти касались его уха. — Без меня ты пуст. Без моей власти ты не чувствуешь себя живым. Ты хочешь, чтобы я раздолбила тебя. Чтобы я превратила твой анус в проходной двор.
Я вынула руку. Виктор вскрикнул от внезапной пустоты, его мышцы судорожно сжались, пытаясь удержать хоть что-то внутри.
– Еще не время, — холодно констатировала я.
Я отошла к столу и взяла один из противогазов. Тот, что был предназначен для него.
– Надень, – приказала я.
Он дрожащими руками взял маску. Резина скрипела, когда он натягивал её на голову. Стекла запотели почти мгновенно от его дыхания. Внутри фильтра уже был ватный диск, пропитанный попперсом.
– Дыши, – скомандовала я.
Он сделал глубокий вдох. Пары амилнитрита ударили в его легкие. Я видела, как его тело расслабилось. Как плечи опустились. Как напряжение ушло из мышц таза. Попперс делал свое дело – расширял сосуды, расслаблял гладкую мускулатуру, отключал контроль. Он становился мягким. Податливым. Пластичным.
Теперь моя очередь.
Я взяла второй противогаз. Мой. Он был таким же страшным, таким же безликим. Но когда я надевала его, я чувствовала не удушье, а силу. Резина плотно облегла мое лицо, отрезая меня от человеческого тепла, от эмоций. Через большие круглые стекла я смотрела на своего нового раба как на объект. Как на кусок мяса. Как на вещь.
Для него эта маска была символом рабства, невидимости, потери себя. Для меня — броней. Щитом, за которым я могла делать всё, что захочу, не боясь увидеть его боль, не боясь почувствовать жалость. Противогаз превращал
Из жизни Пушкина