сидел в кресле, раскинув ноги, с открытым, зияющим анусом, покрытый потом, слезами и спермой. Он дышал тяжело, через шумный клапан противогаза. Он был сломлен. Переделан. И принадлежал мне.
Я сняла свою маску. Воздух показался мне холодным. Я посмотрела на него сверху вниз, на эту груду мышц и эмоций, которую я только что создала своими руками.
– Всё, – тихо сказала я. – Сессия окончена.
Он не ответил. Он был далеко. В том месте, куда я его отправила. И я знала, что он вернется. Потому что теперь он знал вкус настоящей свободы. Свободы через полное подчинение.
Тишина в номере была другой. Не той звенящей, напряженной тишиной ожидания удара, а мягкой, обволакивающей пустотой, которая наступает после грозы. Виктор все еще сидел в кресле, его голова бессильно свисала на грудь, дыхание под маской противогаза было тяжелым, хриплым, но уже ровным. Он был там, в глубоком sub space, где время теряет значение, а боль трансформируется в эйфорическое забытье.
Я сняла свои перчатки. Латекс с чавканьем отлип от кожи, оставляя руки влажными и липкими. Я посмотрела на них — сильные, уверенные, только что бывшие орудием его разрушения, а теперь готовые стать инструментом его спасения.
– Витя, – позвала я тихо. Мой голос больше не звучал металлически через фильтр маски. Он был обычным, теплым, женским.
Он не шевельнулся.
Я подошла ближе и аккуратно, почти бережно, сняла с него противогаз. Резина соскользнула с его потного лица, открывая бледные, мокрые черты. Его глаза были закрыты, ресницы слиплись от слез и пота. На лице застыло выражение абсолютного, детского покоя.
– Пора возвращаться, – прошептала я, проводя тыльной стороной ладони по его щеке.
Он медленно открыл глаза. Взгляд был расфокусированным, стеклянным. Он смотрел на меня, но, казалось, не сразу узнал. В его глазах не было страха. Не было стыда. Только бесконечная, щенячья преданность.
– Елена? – прохрипел он. Голос сорван, слаб.
– Да, это я.
Я помогла ему расстегнуть ремни кресла. Его тело было вялым, непослушным. Когда я попыталась поднять его, ноги его подкосились. Он был слишком легким, слишком пустым после того, как отдал всё, что у него было.
– Тише, тише, – успокаивала я, обнимая его за талию, прижимая его мокрое, дрожащее тело к спандексу своего комбинезона. – Я держу тебя.
Мы медленно, шаг за шагом, добрались до ванной. Я разделась, включила душ, регулируя воду так, чтобы она была горячей, но не обжигающей. Пар начал быстро заполнять маленькое пространство, создавая уютный, защищенный кокон.
Я помогла ему снять красные колготки. Ткань, еще недавно бывшая символом его унижения, теперь просто мокла на полу. Я завела его под струи воды.
Горячая вода смывала с нас всё: остатки J-Lube, пот, сперму, запах попперса. Это было очищение. Я взяла мочалку и мягкую губку. Начала мыть его спину. Круговыми, медленными движениями. Виктор стоял, опершись лбом о холодную плитку стены, и тихо стонал. Но эти стоны были уже другими. Не от боли. От облегчения. От того, что его касаются с любовью.
– Тебе больно? – спросила я, намыливая его плечи.
– Нет, – выдохнул он. — Мне... хорошо.
Я обошла его спереди. Посмотрела на его тело. Оно было покрыто легкими синяками от моей хватки, следами от ремней кресла. Но оно было живым. Теплым. Реальным.
– Ты великолепен, – сказала я честно.
Он поднял на меня глаза. И вдруг, неожиданно для обоих, он улыбнулся. Слабо, криво, но искренне.
– Ты тоже, – пробормотал он. – Когда ты в этой маске... ты богиня. Но сейчас... ты просто Елена. И это тоже прекрасно.
Я рассмеялась. Смех вышел легким, звонким, разрывая остатки напряжения.
Моя бабушка курит трубку! Курит трубку бабушка моя!