даже какой-то вызывающе вульгарный — выглядел до тошноты неуместным в нашей унылой квартире.
— Не стыдно тебе? — она резко повернулась, уперев руки в бока, и её таз продолжал мерно покачиваться, словно она была на какой-то невидимой дискотеке.
— Девка тебя бросила, как котенка помойного, а ты тут сидишь и мастурбируешь на свои воспоминания? Ты мужик или кто?
— Я не... я просто... — я запнулся, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Мне казалось, что она видит мои мысли насквозь.
— «Просто», — передразнила она, хмыкнув и снова качнув бедрами, глядя на меня с каким-то извращенным пренебрежением. Слышались какие то вхлипы, но снова не суждено было догадаться о том, что Катя была внизу и порядочно принимала свое дело, которое выполняет, казалось, целую вечность, — Ты ищи нормальную, работящую, чтоб в доме был порядок, чтоб пол мыла, а не такую, как та — порхала, как бабочка, а как до дела дошло — сбежала, пятками сверкая. Ты же позоришь меня своими мечтами! Позоришь!
Она подошла ближе, возвышаясь надо мной, как огромная гора, и в её глазах мелькнуло что-то странное — то ли насмешка, то ли торжество.
— Ищи себе ровню, Саша, — прошипела она, продолжая покачивать бедрами в такт своим словам, будто насмехаясь над моей тоской, но не в этом дело видимо было. — А об этой забудь. Она не для тебя была, она даже не поняла, кто ты такой. Иди лучше в магазин сходи, молока купи. И кровать перестели, я сказала — она помятая! Как ты можешь так жить? Тьфу, смотреть противно.
Она развернулась и вышла, продолжая эти мерные, тяжелые движения бедрами, оставив меня в полном опустошении. Я чувствовал себя раздавленным. Она была права — я жалок. Я сидел здесь, мечтал о той, кто меня бросил, пока моя мать, несмотря на свой возраст и тяжелый нрав, жила реальной жизнью, полной дел и понятных ей требований. Я был настолько поглощен этим чувством стыда, что даже не заметил, как в тишине квартиры, из-за закрытой двери, донесся едва слышный всхлип. Но я был слишком занят тем, чтобы стыдиться самого себя, чтобы услышать его.
Я лег на спину, уставившись в потолок. В комнате было душно. Где она сейчас? Наверное, уже дома, пьет кофе, смеется с подругами или просто забывает о том, как вчера провела вечер в компании самого скучного парня на свете. А я остался здесь — с мамиными приказами, с грязными ботинками, с немытым полом и этой липкой, удушающей уверенностью в том, что я никогда, никогда не стану мужчиной, способным удержать женщину, подобную Кате.
Мне казалось, что она бросила меня не потому, что её закрыли, а потому, что я не дал ей повода остаться. Я не был достаточно сильным, чтобы стать её защитником. Я был недостаточно интересен, чтобы она захотела проснуться рядом со мной. Я был просто... Сашей. Тем самым Сашей, про которого мама каждое утро напоминала, какой он никчемный. И Катя это увидела. Она увидела правду, от которой я так долго прятался. И ушла. Конечно, она ушла. Кто бы на её месте поступил иначе?
Прошла неделя. Неделя, которая превратилась в тягучее, серое болото.
Кати не было. Мой телефон молчал, социальные сети — пустота. Я по-прежнему уверен, что она ушла той ночью, тихо прикрыв дверь, осознав, что рядом со мной её ждет только духота этого дома и вечное недовольство моей матери. Я больше не искал её. Стыд, который сжигал меня изнутри, не позволял даже позвонить. Что я скажу? «Почему ты сбежала?» — это звучало бы
Закрытый клуб