— если не сегодня ночью, то завтра, когда этот кошмар закончится. Она сидела, обхватив колени руками, и с пугающей ясностью осознавала: она готова ждать, лишь бы он проявил хоть немного той решимости, о которой они мечтали в темноте комнаты. Она ждала от него не идеального любовника, а того самого мужчину, который скажет матери «нет».
Мать Александра, Валентина, с удовольствием наблюдала за метаморфозами, происходящими с Катей. Каждый раз, когда Саша уходил, а он уходил все чаще, оставляя ее одну в этой тесной, душной ванной комнате, Валентина чувствовала не злорадство, а какое-то извращенное удовлетворение. Удовлетворение от того, что можно было быстро напихать Кате в рот хуя и та будет молчать, глотать, сосать. Маме конечно нравится такой подручный отсосник, на все согласный и послушный. Ночью она и того чаще зависала в туалете, наслаждаясь спокойной еблей в рот Кати. Девочка время от времени училась сосать лучше предыдущего раза, а это на руку маме.
Когда-то, давным-давно, в юности, она сама была такой, как Катя. Легкой, мечтательной, с блеском в глазах и верой в светлое будущее. Она помнила, как мечтала о большой любви, о красивой жизни, о том, как вырвется из этой серости, где пахнет прокисшим молоком и дешевыми сигаретами. Но жизнь оказалась другой. Жизнь оказалась очередями, вечным недовольством, тяжелым трудом и мужем, который был не лучше, а порой и хуже её сына.
Глядя на Катю – на её тонкие запястья, на то, как она пыталась сохранить достоинство, когда Валентина её унижала, – Валентина видела себя. Себя молодую, полную надежд, которую жизнь растоптала. И от этого зрелища её охватывала лютая ненависть. Ненависть к себе, к своей несбывшейся молодости, к своей исковерканной жизни.
А потом эта ненависть перекинулась на Катю. Она была воплощением всего того, чего Валентина лишилась, всего того, что она сама потеряла. Катя была напоминанием о её собственных промахах, об упущенных возможностях. И чем больше Валентина видела в девушке отголоски своей былой молодости, тем сильнее её охватывала ярость.
«Вот, смотри, — думала она, глядя на Катю через щель в шторке, — вот чего ты не поняла. Ты думаешь, вся жизнь — это вот так, с милым мальчиком, с его неловкими признаниями? Наивная! Жизнь — это борьба. Это когда тебя топят, а ты должна либо утонуть, либо зубами цепляться за спасательный круг, если он есть. А у тебя его нет. Потому что твой рот - моя дырка и ты готова к унижениям всегда!».
Валентина смотрела на Катю, которая всё ещё пыталась сохранить надежду, как на хрупкое стекло, которое вот-вот разобьется. И ей хотелось его разбить. Разбить эту наивность, эту веру в хорошее. Она хотела, чтобы Катя поняла, что такое настоящая жизнь, чтобы она почувствовала ту же безысходность, которая стала её вечным спутником.
«Она не должна быть такой счастливой, — шептала Валентина, когда Саша уходил. — Она не имеет права быть такой, какой я могла бы быть. Если я не смогла, то и она не сможет».
В эти моменты Валентина чувствовала себя сильнее. Она видела в Кате не соперницу, а скорее, своего рода зеркало, в котором отражалась её собственная утраченная юность. И эта юность, столь яркая и полная жизни, которую она сама не смогла сохранить, вызывала в ней одновременно и тоску, и жгучую злобу. Она хотела сломать её, чтобы никто больше не напоминал ей о том, кем она могла бы стать. И поэтому она держала Катю взаперти, наблюдала за её страданиями, наслаждаясь этой изощренной местью — местью прошлому, местью себе, местью всему миру, который, как
Ваша жена тоже может это делать-2 - Страсть Ирины